Звезда

      — Сказку, мальчик мой? — переспрашивает Тошинори. В уголках его губ усталая улыбка и тонкая, практически невидимая сеточка морщинок, к которым Изуку тянет ладони, проводя маленькими, детскими пальцами по скулам Яги, исследуя каждую небольшую отметину, оставленную временем точно пожизненной росписью.       А Тошинори — теперь не Всесильный, в своём доме он лишь Тошинори Яги, реальный человек со свойственной ему изнеможённостью, смеётся негромко. Не так, как он смеётся на людях, вселяя в них уверенность, но сгорая изнутри.       Смеётся по-настоящему искренне, щёлкая Мидорию по лбу.       — Мой маленький мальчик хочет услышать сказку?       Изуку кивает смущённо, отводя изумрудные, переливающиеся от счастья глаза в сторону, на собственные босые ноги, выглядывающие из-под хлопковой ткани простыни.       Знакомой шелест страниц книги окрашивает пышные щёки Мидории в здоровый оттенок розового, а Яги стряхивает слой пыли с переплёта бережно, присаживаясь на самый край самодельной кроватки Изуку.       Мидория укладывается удобнее по обыкновению, накрывается одеялом по самые краснеющие уши со смущённым хихиканьем и прикрывает свои блестящие глаза пушистыми веерами — ресницами елового цвета.       С последующим шелестом мозолистые пальцы ведут по нужной странице, находя начало той самой сказки. Тошинори кивает сам себе легко, поднимает взгляд. Ноги Изуку остаются не под одеялом, стопы торчат в разные стороны смешно.       Поддевая край одеяла, Мидорию заворачивают почти как в кокон, возвращаясь к книге.       Прогоняя усталость, накатывающую постепенно, Яги смотрит на текст, дрожащим голосом шепча:       — Под небом голубым есть город золотой…       Он прочищает своё горло, морщась от странных оков на нём: когти механических чудищ впиваются в кожу.       А Изуку одаривает его взглядом недоуменным. Удивительно проницательным.       — …с прозрачными воротами и яркою звездой.       — Тоши? — подаёт голос Мидория. Его глаза наполнены пониманием, детским любопытством.       Крошечные ладони вновь тянутся вверх, хватая взрослого за светлую прядь волос аккуратно, притягивая к себе. Его пальцы смахивают с голубых, хмурых глаз, слезинки — маленькие кристальные капельки, нежно, продолжая с заминкой, так по-детски:       — А в городе том сад, все травы да цветы.       Но Яги качает головой. Прогоняет собственные мысли, воспоминания.       Руки, пропахшие моторным маслом, для Изуку — пахнут теплом, родным домом и Тошинори. И теперь они не возятся с безжизненными железками, работая отвёрткой.       Теперь они зарываются в мягкие вихры волос, распутывая спутавшиеся кудряшки.       — Гуляют там животные невиданной красы: одно, как желтый огнегривый лев, другое — вол, исполненный очей…       Мидория знает слова наперёд, а потому — подпевает едва слышно:       — …с ними золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый.       Яги одаривает его улыбкой, потирая глаза, прикрытые мягкой тяжестью век.       — А в небе голубом горит одна звезда, — продолжает Тошинори. — Она твоя, о Ангел мой, она твоя всегда.       Изуку ожидаемо сопит уже так скоро, уставший за этот длинный день и после помощи Яги в мастерской.       — Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят: пускай ведёт звезда тебя дорогой в дивный сад…       Тошинори оглядывает кровать. На ней достаточно места, чтобы лечь рядом, обнимая крошечное тельце, ведь по сравнению с Яги, Мидория казался невероятно маленьким.       — Тебя там встретит огнегривый лев, — вздыхает Тошинори. В его груди щемит, — и синий вол, исполненный очей; с ними золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый…       Книга захлопывается как можно тише, её откладывают на прикроватную тумбочку.       А Яги укрывает Изуку как самое драгоценное в мире, прижимая к своей тонкой шее.       (Точно так же, как и Нана когда-то)       И засыпает.

***

      За работой Тошинори по обыкновению немногословен. Но для Мидории у него всегда находится время и слова.       — Не мог бы ты принести мне отвёртку, мой мальчик?       От замысловатого механизма Яги не отрывается ни на миг, указывая ладонью на рабочий стол в мастерской практически слепо, зная каждый угол здесь наизусть.       — Эту? Она похожа на ту отвёртку, которую ты обычно используешь, но я немного сомневаюсь, потому что… разве она должна быть такого размер? Хотя, конечно…       Тошинори усмехается по-доброму, оборачиваясь.       Изуку выглядит растерянным, словно провинившийся щенок. Яги качает головой.       — Всё верно. Мне как раз и была нужна эта отвёртка, — улыбается он, стягивая кожаные перчатки со своих ладоней, откладывая гогглы подальше.       А длинные руки, большие до смешного, притягивают Мидорию к себе за хрупкие плечи.       — Спасибо тебе, — говорит Тошинори, приглаживая торчащую прядь волос Изуку, — сынок.       Он добавляет это слово без раздумий. Выделяет его интонациями…       Всего лишь слово, но на глазах Мидории выступают крупные слёзы.       Тёплые губы касаются его лба.       — Всё хорошо, мой солнечный мальчик, — начало уже устаревшей шутки, от которой Изуку смеётся, потирая руками свои глаза. И прикрывает их, когда Яги сжимает его плечо чуть крепче.       — Потому что ты здесь, да?       Железное кольцо объятий Тошинори становится расплавленным металлом.       — Именно, — кивает он и вздрагивает внезапно. — Ох, совсем забыл…       Яги роется в своём кармане нетерпеливо, а брови его сводятся к переносице, когда рука не находит нужный предмет. Но с его губ срывается счастливый вздох — в одном из многочисленных карманов потрёпанных брюк лежит та вещица.       Тошинори достаёт её ловко, протягивая Изуку.       — Это тебе, — добавляет он. Оглядывает Мидорию.       В изумрудных глазах, блестящих от слёз, застывает удивление. Живое, самое настоящее — неподдельное.       Яги треплет волосы Изуку напоследок и возвращается к работе, к своим чертежам. Вновь.       — А в небе голубом горит одна звезда, — напевает он. Словно невзначай. — Она твоя, о Ангел мой, она твоя всегда…       В глазах Мидории отражается металлическая звёздочка. Он водит пальцами по каждому её лучу, затаивает дыхание.       И улыбается лучезарно. Настолько ослепительно, что даже очки не спасают Тошинори.       — Спасибо, — шепчет Изуку и замечает кнопку на этой игрушке.       Его звезда светится ярко, потрясающе.       Тогда Мидория сжимает в своих руках кулон с потёртой фотографией Инко, смотрит на неё недолго, кивая решительно.       Его руки обвивают худого, практически тощего Яги, с лёгкостью.        — …как думаешь, моя мама — там? — спрашивает Изуку. — Под небом голубым ведь есть же жизнь, да?       Яги молчит. Этот мальчик всё ещё слишком юн.       — Да, — отвечает Тошинори. И смотрит в окно, на голубое небо.       — Тогда смог бы я построить дирижабль?       В голосе Мидории искренность. Которой хочется верить.       А взгляд Яги устремляется ввысь. Губы соединяются в дрожащую улыбку, готовую треснуть вот-вот, как стеклянная лампа, слишком сильно разогретая собственным солнцем.       Тошинори думает долгие минуты.       — Конечно. Ты сможешь построить дирижабль.       (И удивляется собственному же ответу)       Но Изуку, солнечный мальчик, улыбается беззаботно, отступая. Тепло от его ладоней остаётся на жилетке Яги лучами.       — Ничего, если я пока погуляю? — совсем внезапный вопрос.       (Тошинори пытается уловить частички тепла и любви, когда на языке вертится «нет», а в душе предчувствие непоправимого)       — Конечно, — кивает он.       А душу холодят безжизненные железки, в руках мастера приобретающие новую жизнь. И новый смысл.

***

      Он бредёт по непривычно оживлённым улицам бездумно, пиная камень, попавшийся под ноги, своим башмаком.       Для всех прохожих, той толпы людей, знающих его, Яги улыбается приветливо, поправляя цилиндрическую шляпу и изящную трость с небольшой цепочкой в руке.       Кому-то Тошинори улыбается. Кому-то всего лишь кивает.       Но для всех он идёт уверенно, расправив собственные плечи, словно крылья планера — широкие и мощные, крепкие.       (Как золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый)       …когда в душе всё странно шатко. Закалённое железо не выдерживает натиска, оставляя за собой маленькие трещинки. А струна натягивается до предела — в последний раз Яги глядит на свои наручные часы, сжимая в руках кожаную сумку с едой для Мидории, наверняка проголодавшегося.       «Встретил по пути юного Бакуго», — думает Тошинори. И хмурится. Эта дружба была странной, непонятной для Яги. Но тот мальчик был поразительно сообразительным — после короткого разговора, кажется, всё встало на свои места, а улыбка на лице Изуку мелькала всё чаще, возвращая привычную солнечность.       Вот только Бакуго, самый настоящий и колючий ёж, здоровается с ним сердито.       И без Мидории.

***

      Руки Яги, пропахшие машинным маслом, пахнут теперь металлом: не тот привычный запах металла в мастерской; а одежда, потрёпанная и старая, окроплена алыми пятнами от ладошек Изуку, тянущегося к Тошинори.       — Мне… холодно.       А Яги шепчет, что согреет его. Падает на землю рядом, держась за собственный продырявленный бок бледнеющими пальцами.       — Всё хорошо, — хрипит Тошинори из последних сил. Подбирается к Мидории, смотрит в его стеклянные, мутнеющие глаза — точно линзы безжизненных роботов. — Всё хорошо.       Он протягивает Изуку звёздочку, выпавшую из рук. Капли крови, акварельные разводы, стекают по губам, повторяющих одно и то же:       — Всё хорошо…       Но Мидория не улыбается солнечно.       И ответа почему-то не следует.

***

      Старый и потрёпанный костюм Тошинори сменяется траурной мрачностью.       А Яги смотрит на маленький деревянный гроб. И в последний раз — в глаза Изуку, в которых больше нет той радости, того счастья, привычной беззаботности и озорного ребячества.       В непривычно холодные, больше не согревающие ладони, Тошинори бережно вкладывает металлическую звезду. Её лампочки давно уже перегорели, давно уже сломались, превратившись в острые осколки.       (Они впиваются в кожу)       …а оттого — звезда больше не светится.       (Но она все ещё есть)       Хмурые глаза закрываются, пальцы проводят по бархатной зеленоватой обивке в поисках недостающего тепла.       (И получает его. Но разве это то, что было ему нужно?)       Ранее голубое небо смотрит в ответ со свинцовой тяжестью, а механические птицы — дирижабли, кружат над землёй коршунами, завывая.       Яги вторит им криком.

***

      Тошинори оглядывает ненавистную ему мастерскую с безжизненными железяками.       И руки, привыкшие к работе с металлом, создающие замысловатые механизмы из шестерёнок, окроплённые машинным маслом, теперь творят нечто удивительное, придавая железу новый, иной смысл.       С часами на столе всё больше чертежей, исписанные расчётами, быстрыми и чёткими линиями, а с днями — ящики с материалами становятся пустыми.       (Но это ли главное?)       Ведь теперь у безжизненной железяки есть механическое сердце. Почти как настоящее.       (Но есть ли в металле жизнь?)       Он подбирает каждый шуруп тщательно, увлечённый идеей настолько, что забывает даже заботиться о себе.       (Яги тратит на это бесконечно много времени, но в металле всё равно нет жизни)       Он вздыхает каждый раз тяжело.       (Всё бесполезно)       Тогда голубые глаза взывают к ночному небу в поисках ответа.       Но небо молчит. А на нём — горит одинокая и яркая звезда.       И теперь Тошинори знает ответ.

***

      Он смотрит на созданного робота невероятно долго.       Собственная рука сжимает холодную сталь крепко, бродит пальцами рассеянно.       (Почему вместо синяков и ссадин на маленьких коленках, у него — металлическая поверхность?)       Робот смотрит на него в ответ.       (И во взгляде нет тепла)       Горькие слёзы проливаются на потрёпанную фотографию в руке.       А железяка мигает лампочками безжизненно.

***

      Яги поднимает взгляд, стоя у окна.       Дымящие городские трубы встречают его серым, едким туманом.       — Вы в порядке, Мастер?       Тошинори оборачивается.       Робот оглядывает его почти недоуменно, мигает своими лампочками. Металлическая рука укладывается на плечо Яги неприятной тяжестью.       (Тошинори хочет сбросить с себя эту руку)       Но лишь кивает в ответ, продолжает глядеть в окно и курить табак из трубки.       Всё тот же едкий дым заполняет его единственное лёгкое.       (От запаха голова идёт кругом)       Спустя минуты он возвращается к работе, шепча куда-то в пустоту:       — Надеюсь, ты счастлив там, мой солнечный Изуку.       А безжизненная железяка оборачивается на это имя, спрашивает у Мастера что-то озадаченно…       (Так почему железо кажется таким живым?!)       Но Яги разворачивает свой чертёж дирижабля, отгоняя шум как ненужную помеху.       (Ведь металл не достоин этого имени — Изуку)       И вместе с тонкой перьевой ручкой ломается что-то ещё.       (Быть может, фоторамка, которую робот уронил нечаянно?)       Ломается Тошинори.       Потому что теперь голубое небо пустое.       Но сколько бы времени ни прошло, он всё равно будет продолжать искать на нём свою звёздочку...