return to me unchanged

Лето оказалось щедро на яблоки и сливы. Они усеивают крошечные дворики и висят над навесами, как праздничные украшения. Опавшие лепестки покрывают дорожки в Облачных Глубинах, как свежевыпавший снег, и в этом есть что-то забавное, это прикосновение вечной зимы среди самого жаркого летнего дня. Где-то под ними лежит свежезакопанный труп. Но Лань Сичэнь не подозревает об этом и чуть улыбается. — Цзеу-цзюнь, — слышит он и оборачивается, чтобы встретиться взглядом с Мэн Яо. Он улыбается, ловя радость в глазах молодого человека. — Молодой господин Мэн, — мягко говорит он, чувствуя трепет нежности в лёгких, прилив тепла в крови, которое не имеет ничего общего с теплом дня. Они кланяются друг другу, и Лань Сичэнь на мгновение задумывается, наступит ли когда-нибудь день, когда они не будут так приветствовать друг друга, когда Мэн Яо сможет принять своё место рядом с Лань Сичэнем и забыть о своём происхождении. Он так зациклен на том, что весь мир шепчет каждый раз, когда видит Мэн Яо, выполняющего свои обязанности в ордене Не. Мир не хочет, чтобы он забывал, но Лань Сичэнь надеется, что он сможет вырасти настолько, что сможет игнорировать, сможет видеть свою ценность в своих поступках, а не в своей… … крови, льющейся изо рта с болезненной улыбкой на губах, безумием в глазах. Он знал, что любил этого человека, и кем он стал, тьмой? Чудовищем, которое убивало, чтобы скрыть свою ложь? — А-Яо, — шепчет он, и его сердце разрывается пополам. Он не может поверить, что это реально. Как это может быть реальностью, когда он знает этого человека, знает эту улыбку? Любит его и надеется, что… Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Почему вы не отдыхаете с остальными, церемония приветствия ведь уже закончилась? — спрашивает он с улыбкой, наблюдая, как глаза Мэн Яо ловят солнечный свет даже в тени. Они так редко видятся в эти дни, что Лань Сичэнь почти забыл, как горит в его венах, когда он одарён этой улыбкой. — Я пришёл попрощаться с вами, — отвечает Мэн Яо, снова опуская глаза, чувствуя своё место. Его наследие никогда не позволяло ему ошибаться. Глаза людей всегда судили его суровее, чем любого другого. Лань Сичэнь хотел бы иметь больше времени, чтобы он мог… … так много разрушить собственными руками. Семьи, жизни, будущее. В этой улыбке столько греха, и Лань Сичэнь думает о том, насколько сильно он запятнал себя тьмой. Как же много он должен нести на исходе дня, потому что это его вина, его ответственность, его бремя, потому что он позволил Мэн Яо ускользнуть от них всех, а он никогда не говорил ему. Никогда не говорил… Ты безнадёжен. — Я всего лишь гость. Я не должен оставаться здесь надолго. Он чувствует укол грусти в груди, грызущую боль, которую он не может остановить, чтобы она не проделала дыру в его плоти. Взгляд Мэн Яо всё ещё устремлён вниз, и Лань Сичэнь надеется, что сможет поймать его хоть на мгновение. В его глазах мог гореть огонь. Тот, который остался гореть после смерти Не Минцзюэ, лишившегося рассудка. Ты должен был слушать. — Тогда я не могу настаивать, чтобы вы остались, — говорит он, пытаясь выразить своё разочарование в своих словах, пытаясь показать ему, просто чтобы Мэн Яо передумал. Он не должен быть здесь таким. Никто не требует, чтобы он уходил. Мир всё ещё отталкивает его, и когда он смотрит, как Мэн Яо выходит из здания, он видит кровь, пятнающую его подол. Он никогда не возвращается к нему прежним. Это последний раз, когда Лань Сичэнь видел его улыбающимся, человеком, которого он всегда знал, и после этого рядом с ним всегда была только его тень. Что-то было потеряно в этом мире, когда он лишил Мэн Яо его доброты и вместо неё заполнил его завистью. Но это случилось очень давно, и даже тогда Лань Сичэнь был слеп, даже тогда он не сказал ничего. А может быть, должен был. Может быть, это помогло бы. Теперь здесь только кровь, которая скапливается у него под ногами, высыхает на солнце. Лес вокруг него чернеет, а летний воздух пахнет железом, смертью, гнилью и… Он задыхается, просыпаясь в собственной постели. В комнате по-прежнему темно, синие тени цепляются за углы, двигаются вместе с трепещущими тканями, заключающими его в клетку. Его сердце молотком стучит в груди, а пальцы онемели от холода. Внезапный кашель заставляет его подняться, а затем его сухо рвёт в пустую миску, на языке привкус крови и смерти. Что-то тёмное брызгает на светлое дерево. Он отбрасывает миску и снова зарывается в простыни. Они цепляются за него, как руки, не дающие ему шевельнуться, пока он крутится и извивается, прилипают к его мокрой от пота коже, словно пытаясь утопить. Может быть, он и впрямь тонет, чувствует влагу в своих лёгких, задыхаясь. Он почти позволил Цзян Ваньиню утонуть. Он чуть не похоронил ещё одного. Почти… И он никогда ничего не говорил. Но я любил его. — Сичэнь-гэ, — говорит кто-то из-за двери, и он дёргается, широко раскрыв глаза. Стены ханьши теперь полны света, белизна мира делает это место таким жалким и пустым. Всё ушло. Всё ушло от него, и он потерял так много, что, возможно, он не сможет этого вынести, не сможет больше существовать сам. Он мог просто превратиться в снежинку и уплыть, замёрзнуть изнутри и никогда больше не просыпаться. Когда он встаёт, у него кружится голова. Он тянется за одеждой, когда в дверях появляется знакомое лицо. — Тебе не следовало вставать, — хмуро говорит Вэй Усянь. Этим так болезненно напоминает Лань Сичэню своего брата, которого он чуть не убил. — Мне уже лучше, — отвечает он, продолжая одеваться. Края его одежд всё время скручиваются под дрожащими руками, и он жалеет, что выбрал столько слоёв дорогого шёлка. В любом случае, это ничего не значит. Он пуст, независимо от того, сколько слоёв ткани он завязывает вокруг своей талии. — Тогда позволь мне помочь, — мягко говорит Вэй Усянь и ставит ещё одну миску на низкий столик у кровати, бросая быстрый любопытный взгляд на ту, что была брошена через всю комнату. Стыд окрашивает щёки Лань Сичэня, но отказывается обсуждать это. Он только наблюдает за тем, как Вэй Усянь быстро, но несколько небрежно расправляет его одежды. Края его одежд остаются немного закрученными, но он не возражает. Теперь он может встать. Улыбка на губах Вэй Усяня не достигает его глаз. Лань Сичэнь предпочитает игнорировать беспокойство, которое он видит в них, позволяя своему зятю помочь ему перейти из спальни в кабинет. — Нальёшь мне чаю? — тихо спрашивает он, указывая на другой конец комнаты, на аккуратно расставленный сервиз, который, очевидно, принесли слуги. Вэй Усянь кивает, подскакивая к столику, наливает немного в крошечную чашку и подносит её Лань Сичэню. На языке он ощущается как грязь, как земля, залитая кровью и замёрзшие листья. Он быстро выдыхает дым, но чувствует, как он уже заполнил лёгкие, чувствует, как холодный лёд стекает по горлу. Чай проливается в тяжёлом приступе кашля. Беспокойство Вэй Усяня растёт, теперь даже его губы кривятся. Лань Сичэнь чувствует себя так ужасно, желая сказать мужу своего брата, чтобы он оставил его в покое. Я не заслуживаю этого. Я предал тебя. — Я в порядке, — выдавливает он сквозь хрипы в груди и сдавленные лёгкие. — Это пройдёт. Вэй Усянь только качает головой и садится рядом с Лань Сичэнем, опёршись рукой о стол и подперев рукой подбородок. Он смахивает пролитый чай и вертит флейту между пальцами свободной руки. Он не изменился, даже спустя стольких лет ожидания. Он не потерял ни капли своего характера, даже пройдя сквозь ад, и иногда Лань Сичэнь ужасался такой силе. Такая воля продолжать улыбаться. Такая способность оставаться таким ярким. Когда-то он думал то же самое о Мэн Яо. Он любил в нём это, обожал его мягкость, его желание стать лучше. Но теперь он знает, что в крови этого человека были только зависть и убийства, что всё, что он видел было тьмой и тенями и красными глазами демона по ту сторону зеркала. Лань Ванцзи был прав об этом мире, а Лань Сичэнь всегда был ужасно неправ. — Я принёс ещё лекарств, — снова улыбаясь, говорит Вэй Усянь. — Может быть, на этот раз оно поможет. Лань Сичэнь только хмыкает, неуверенно улыбаясь мужу своего брата, сидящему напротив. На улице холодно, зимний мороз кажется лезет из каждой щели, которую он может найти. Три слоя его одежд кажется не спасают от его укусов, и он жалеет, что не может надеть ещё что-нибудь потеплее. Но он знает, что не только зима заставляет его чувствовать холод, поэтому он продолжает дрожать на своих покрытых инеем костях. — Спасибо, Господин Вэй, — говорит он, и Вэй Усянь только улыбается ярче, отворачивается и поднимается. Он возвращается в спальню и приносит оттуда миску, с которой пришёл, а в другой руке держит другую, которую Лань Сичэнь швырнул в отчаянной попытке забыть. По краям всё ещё разбрызганная кровь, и Лань Сичэнь старается не смотреть на неё, пытаясь забыть, что его душа в осколках. Просто позвольте мне тонуть в одиночестве. — Как дела у моего брата? — наконец спрашивает он, просто чтобы отвлечь внимание от себя и ужасного льда, что растёт в нём. Это продолжалось месяцами, оставляя его в покое всего на несколько дней, чтобы после снова затащить в постель, снова и снова, словно круг времён года. Целители не могли ему помочь, и Лань Сичэнь чувствовал себя виноватым из-за их напрасных усилий. Он знал, что это, какие призраки разрывают его тело на части. Но он отказывался говорить об этом, и единственный, кто по его мнению, был важен, мог его выслушать теперь ушёл. Он не вернётся — вот, что он должен понять. И как же много потерянных мгновений, которые, как теперь он чувствует, должны были быть. Так много возможностей, которые он должен был использовать, вместо того, чтобы хоронить их в тишине. Так много шансов рассказать — но всё равно не хватает смелости, в очередной раз наблюдая, как что-то ускользает от него. Мир сгорел в последний раз, когда он позволил этому случиться. Кажется вполне уместным, что на этот раз он покрыт вечным льдом. — Лань Чжань в порядке, — отвечает Вэй Усянь, опускаясь рядом с ним, принимая ту же позу, что некоторое время назад. Его чёрная мантия оседает между ног, собираясь складками на бёдрах, а растрёпанные волосы, которые он стянул только алой лентой, кажется, парят в воздухе, словно струйки дыма. Всё это вместе кажется таким беззаботным, и Лань Сичэнь надеется, что у него когда-нибудь будет хоть капля такой беззаботности. — Он отправился на занятия с А-Юанем. Обещал просто посмотреть, но я всё равно сомневаюсь, что ученики смогут оставаться спокойными в присутствии великого Ханьгуань-цзюня. Он хихикает, морщит нос, думая о своём муже посреди оживлённого класса, и Лань Сичэнь слабо улыбается, нежность мерцает под его собственной болью. Лань Ванцзи заслуживает всех этих дней лёгкой жизни, которые они могут получить. Он заслуживает так много, но обычно Лань Сичэнь мало что может ему дать. — Полагаю, твой дядя созвал совещание, — небрежно говорит Вэй Усянь, наливает немного лекарства в чашку и протягивает её Лань Сичэню. Он берёт его и быстро проглатывает, чувствуя жжение в горле. Оно не избавляет его ото льда, но, может быть, даст ему несколько часов возможности дышать. Может быть, оно позволит ему притвориться, что он не чувствует, как земля раскалывается под ним. — Тогда, может быть, мне следует присоединиться к нему, — говорит он, пытаясь встать. Рука, одетая в чёрное, останавливает его, прежде чем он успевает подняться на колени. — Тебе нужно отдыхать, Цзэу-цзюнь, — говорит он, снова хмурясь, и Лань Сичэнь не может смотреть на это без желчи в горле, без желания закрыть глаза. Это заставляет его сердце болеть, и он снова чувствует запах дыма от сожжённого мира, видит пыль, кружащуюся в трагически застывшем воздухе. Все бегут от него, и кто он такой, чтобы заставлять людей оставаться, когда ему нечего предложить, кроме молчания и пустых улыбок. — Это мой долг, — слабо возражает он, но Вэй Усяню достаточно слабо подтолкнуть его, и он падает обратно на своё место. Его тело болит, и он чувствует, как болезнь вновь растёт в его лёгких. — Не сейчас. Это может подождать. После этого наступает тишина. Беспокойство не оставляет Вэй Усяня, его взгляд шарит по стенам, иногда теряется где-то снаружи. Он смотрит, как падает снег, слушает, как скрипят деревья. Он всё ещё крутит флейту, и иногда Лань Сичэнь видит тени, обвивающие его запястья. Никто никогда не видел подобного в Цзинь Гуанъяо, никогда не ожидал таких пятен за его идеальными улыбками. Но Лань Сичэнь всё ещё видит абсолютное безумие в этих глазах, которые он когда-то любил, всё ещё слышит, как капает кровь на каменный пол. Это было его ошибкой — отпустить такую полную надежд душу. Это была его вина — он решил не действовать, хотя знал, какая боль скрывается внутри. Он никогда не говорил. И вот он снова проиграл, увидел, как кто-то другой отступает от него, потому что всё, что он может — причинить вред, всё, что он может предложить — молчаливые улыбки. Ты всегда заслуживал большего. — Сичэнь-гэ? — зовёт Вэй Усянь, вращение его флейты прекращается, кисточка на её конце качается в воздухе. Лань Сичэнь отрывает взгляд от того места, где он замер, чтобы посмотреть на свои руки, и кивает, чтобы показать, что он слушает. — Я думаю… Может быть кто-то другой может помочь тебе справиться с этой упрямой болезнью. В его словах скрыт смысл, мысль, которую Лань Сичэнь никак не может уловить. Но Вэй Усянь всегда был таким, всегда существовал за пределами всего, и для него нет ничего необычного, чтобы вот так шагнуть вперёд, оставив других тащиться позади. Лань Сичэнь лишь жестом велит ему продолжать, и Вэй Усянь неуверенно улыбается, слабо шевеля губами. — Мой брат, — говорит Вэй Усянь, и Лань Сичэнь внезапно чувствует, что его сердце горит. Он видит кровь. Кровь воина в Нечистой Юдоли, кровь, которую он никогда не видел, но читал в глазах Не Минцзюэ. Кровь братьев Цзинь, пятнающую руки Вэнь Нина, его призрак всегда витал там, когда Лань Сичэнь поднимался по лестницам Башни Карпа. Кровь Цзян Яньли, пятнающую одежду Цзян Ваньиня, губы Вэй Усяня. Кровь его собственного брата, пролитая на утёсе в Безночном Городе, а затем у дверей дядиных покоев. Его, застывшая в глубине гор, и Лань Сичэнь чувствует её кристаллы в груди, чувствует их там, как разбитое стекло. Столько крови, а он всё осмеливается любить. Всё это, а он едва мог поверить. Не Минцзюэ всегда говорил, что он слишком добрый. Он позволил своей доброте ослепить себя, и это стоило жизни многим людям. — Твой брат? — спрашивает он, и тонкая нить надежды обвивается вокруг его шеи и сжимается, будто она наконец собирается покончить и с ним и заставить его замолчать навсегда. — Ты спас его жизнь, — объясняет Вэй Усяня, выглядя немного веселее, несмотря на беспокойство и тревогу, которые не покидали его в течение нескольких недель. Лань Сичэнь винит себя за то, что стал их причиной. Он не должен вызывать столько беспокойства у тех, кто уже дал ему слишком много. — Могу поспорить, он не будет возражать против твоего визита. Тёплый климат Пристани Лотоса мог бы облегчить напряжение в твоих лёгких. Возможно. Но он не может принять то напряжение, которое может вызвать его присутствие и в без того беспокойном сознании Цзян Ваньиня. — Я так понял, что его поспешный отъезд в прошлый раз означал, что он больше не желает меня видеть. Вэй Усянь вздыхает, прижимается лбом к руке и бормочет что-то, чего Лань Сичэнь не может разобрать. Затем он отрывает руку от лица и дарит ему одну их своих самых ярких улыбок. — Может быть он и идиот, но он всё ещё очень беспокоится о тебе. Лань Сичэнь не совсем уверен в этом. Но он знает, как мягко Цзян Ваньинь обращался с ним, и он знает, что никогда прежде Глава Цзян не отказывал в помощи нуждающимся. Может быть это и эгоистично с его стороны, но в его груди лёд, и он чувствует, как тонет. Он больше не хочет этого. Если ему суждено было утонуть, то он хотел бы, чтобы это уже произошло. — Хорошо, — отвечает он и благодарно склоняет голову перед зятем. Вэй Усянь только фыркает и снова встаёт. — Я дам ему знать, — говорит он. — Я всё равно должен был его навестить. А потом он просто исчез вспышкой угольно-чёрного и кроваво-красного среди снега. Лань Сичэнь чувствует, как холод просачивается через порог, и медленно встаёт, волоча ноги по полу. Он чувствует себя измученным, словно чёрное озеро осело у него на голове, готовое пролиться, затапливая его разум. Он засыпает в середине дня, и ему снится ещё больше крови и огня за знакомыми глазами. В промежутках между кошмарами он просыпается от постоянных приступов кашля, выплёвывает всё больше крови и снова падает на простыни. Всё кружится, и всё, что у него есть — сожаления и чувство вины, ползающие под его липкой кожей, как насекомые, жаждущие его гнилой плоти. Мэн Яо продолжает повторять свои любезности во сне, а Не Минцзюэ смотрит на него с укором во взгляде, его рот открыт, готовый обвинять, но ни слова не срывается с его языка. Где-то позади брата — Не Хуайсан, он смотрит на него, кровь стекает по его щекам, руки сложены в мольбе. Он не может помочь им, и тогда они исчезают в темноте, оставляя его наедине с его голодной виной. Рядом с его головой появляется пятнышко фиолетового света. И тогда один-единственный лотос плывёт к нему над чёрным озером и останавливается, оказавшись у его ног. Он берёт его, и раздаётся голос, язвительный, но успокаивающий. Сичэнь. Он закрывает глаза, нежно прижимая лотос к груди. — Ты простишь меня? — шепчет он, и слёзы вырываются наружу, когда тяжесть наконец становится невыносимой. Он никогда не мог забыть своих ошибок. Он никогда не мог отпустить то, чего не решался произнести вслух. Здесь нечего прощать. — Я не могу поверить в это, Ваньинь. Ты называешь меня лжецом? Игривый рык, заставляющий Лань Сичэня тихо хихикнуть. — Я бы не посмел. Тогда поверь мне и возвращайся. — Хорошо.