Теперь ты неотъемлемая часть меня.

      Разбитый экран показывал около десяти. У меня это время ассоциировалось только с одним человеком. Скоро придёт Кира — проведать меня. Раньше, только услышав щелчок замка, я быстро подбегала к двери и оттягивала ручку в сторону, чтобы, не дай бог, Кира не проникла в моё пространство. Это было по-детски, я орала, проклинала её, просила с рыданиями уйти. Но эта девушка была непрекословна. Она садилась на коврик у двери и начинала описывать свой день с самого утра, вплоть до того, сколько раз она сходила в туалет. И каждый раз, когда она доходила до своего похода в магазин за продуктами для меня, я ломалась и сама открывала ей дверь, лишь бы она перестала давить мне на совесть.       Со временем у меня закончились силы, чтобы закатывать истерики, рыдания, и я просто замолчала. Несмотря на её непрекращающиеся попытки меня разговорить, я даже не пыталась хоть немного подвигать языком, чтобы выдать тихое мычание в ответ на тщетные старания девушки. В своей болтовне она всегда избегала тем про отношения, это было мило с её стороны. Видимо она не хотела теребить те воспоминания, которые холодными липкими пальцами, разрывая плоть, пробирались к моему сердцу, чтобы сжать его, заставить замереть.       Тихий скрип входной двери заставил меня вздрогнуть, я повела плечом, чтобы унять уже гуляющие по всей спине мурашки. Дэк сразу оживился, он взглянул на меня, словно спрашивая разрешения уйти. Кивнув и сразу замечая хвост, который быстро скрылся за поворотом, я встала с кровати, открыла шкаф, из которого вот-вот угрожала упасть куча одежды. Придержав её рукой, я вытащила футболку, по сравнению с другими она выглядела самой чистой. Холодная ткань облегала кожу, заставляя вспоминать твои ледяные пальцы на моей шее. Я снова поёжилась, пора бы включить отопление.       Облокотившись на стену около кухни, я тихо наблюдала за суетой Киры. Вот она что-то строчит на телефоне, между тем успевая читать рецепт из поваренной книги, которую всегда таскает с собой. Кира упорно верит, что сердце любого человека можно получить через пищу. Ладно, сердце громко сказано, но расположение его желудка уж точно, да и то если угодишь своим блюдом. Девушка в шутку отпихивает Дэка подальше от стола, отодвигая продукты от края, и уверяет дворнягу, что вот этот аппетитный кусок колбасы достанется ему, но при условии, что он будет хорошо себя вести. Но пёс продолжает играть с Кирой, громко тявкая на тапок, которым девушка подпинывает обнаглевшую собаку. — Так и будешь стоять там? — Кира не прерываясь от готовки, ногой подвинула стул, как бы приглашая сесть.       Сев на любезно предложенный стул, я положила локти на стол, тут же склонив голову немного на бок, показывая свою готовность слушать очередной поток болтовни Киры. — Знаешь, я уже привыкла к твоему молчанию, — немного помолчав, она добавила, — видимо смерть Стейси сделала тебя лучше версией себя.       При этих словах моё сердце будто снова бухнулось в грязь, которая, не медля ни минуты, начала его обволакивать, погружая в свои объятия. Я чувствовала, что сейчас слёзы брызнут из глаз и судорожно начала открывать рот, рвано вдыхая воздух. С грохотом отодвинув стул, совсем не замечая его тяжёлый стук об пол, я выбежала из кухни от Киры, от запаха пищи, от её слов, которые с каждой секундой занимали всё больше и больше моё сознание.       Я понимала, что Кира говорит правду, я всегда была легкомысленной, легко шла на риск и совсем не считалась с чужими чувствами. Каждая наша вылазка в общественное место заканчивалась моими громкими рассказами о том, сколько парней попросили мой номер телефона. Я презрительно высказывалась о каждом из них, перечисляя их недостатки, пока Кира страдала из-за своего лишнего веса и недостатка мужского внимания. Мне приносило удовольствие то, как я выглядела рядом с ней. Однажды я услышала от кого-то: жупа — жирная уродливая подружка. И с тех пор я никогда не пренебрегала возможностью назвать Киру так. Этим ужасным и мерзким словом. Повернув замок в комнате, я легла на кровать. Хотелось рыдать, но слёз, как назло, не было, видимо они тоже устали скатываться на пол в надежде, что всё образумится.