Тропа снов

Дорога графитовой лентой ложится под ноги. Сегодня без развилок. Жаль. Ну, выбора всё равно нет — придётся идти, куда есть путь. Мегуми делает шаг. У каждой способности своя цена. И чем она сильнее, тем выше плата. Инумаки-семпай не может говорить ничего, кроме ингредиентов онигири. Маки-семпай не способна использовать проклятую энергию. Годжо-сенсей когда-нибудь заработает диабет (и не факт, что его расплата — только поедание сладостей в огромных объёмах). Говорят, некто Мута Кокичи из Киото, обладатель впечатляющей марионеточной техники, не может двигаться. Перечислять можно долго… Мегуми каждую ночь бродит по тропам чужих снов. Стоит закрыть глаза — под ногами осточертевшая петля дороги, а вокруг булькающая чернильная пустота. Сто оттенков чёрного на выбор, иногда — пара-тройка перекрёстков, но чаще без вариантов, единая полоса пути посреди темноты. Не пойдёшь сам — потащит силой, и Мегуми идёт и каждое утро задыхается от кислоты чужих жизней. Мегуми не хочет знать, кто тот человек, что снится Годжо-сенсею — пучок из тёмных волос, круглые серьги, хитрая улыбка и вязкая горчащая тоска; Мегуми не хочет помнить детские кошмары девочки Сакуры, живущей где-то на побережье и видящей смерть в солёных волнах; Мегуми не хочет подглядывать за нежностью снов Оккоцу-семпая, падать в пепельную пустыню Иери-сан и сражаться с проклятиями даже здесь. Мегуми не хочет. Но кто его спрашивает. Шаг за шагом — полотно под ногами чуть пружинит, дрожит перенатянутой струной. Так и кажется, что вот-вот лопнет… Обманчиво. Тропа снов не отпустит жертву, пока не доведёт до цели. Вороньи перья, гладкость обсидиана, угольная пыль, полуночное небо — в темноте падают глухо капли, перекатываются волны теней. Мрак шуршит и мягко ступает следом, смыкается куполом за спиной, не позволяя отступить. Мегуми мерно шагает в разворачивающиеся тёмные грани, скользит сквозь мглу фантомом. Тропа обрывается резко. Вот она есть — а вот уже переход, сумрачный, серовато-дымный, как дождевые тучи, за которым скрыт чей-то ночной мир. Мегуми переход не любит: он липкий и топкий, словно болотная жижа. Отвратительно. Мокро. Просторно. Воды по щиколотку, своды из костей. Где-то впереди ощущается присутствие проклятия; сильное — наверняка его уже заметило. Придётся сражаться открыто. Как правило, люди, в чьи сновидения его заносит, как и слабые проклятые духи, Мегуми не видят. Но такие, как ожидающее нечто — очень даже. Чуют. Таких, как они, Мегуми во сне не изгнать. Ослабить — да. Ранить — да. Но не уничтожить окончательно. Радуют только несколько вещей… Им тоже не под силу существенно навредить ему; они ограничены своими техниками, а Мегуми — воображением и умением перехватывать контроль над тканью снов; они всегда отвлекаются на него, оставляя спящего человека в покое. Пахнет сыростью, спёртой, душной яростью и горячим металлом. В глубине «пещеры» что-то шумит, падает, свистит; слышны голоса — возмущение, гнев, скука, усталость, насмешка. Надо торопиться. Он набирает побольше воздуха, представляя вместо него чистый сумрак, обволакивающий, уверенностью клубящийся, защищающий, и делает шаг. Тени идут следом. Шаг — сон становится темнее, застоявшаяся вода обращается зеркалом оникса. Шаг — туманные щупальца расплетаются паучьей сетью. Шаг — вызов, отметка, знак: я здесь. Сюда, тварь. Здесь добыча поинтереснее. Под ногами хрустит, хлюпает, клокочет. Вдох: волна чужого изменения идёт обратно; выдох: Мегуми волей обращает её вспять. Туда-сюда. Вода — камень. Холод — жар. Умная гадина, не показывается… Или ленивая? Уверена, что Мегуми сам придёт? Тоже верно, деваться ему некуда. Тонкие усики винограда оплетают кости, скрывают рогатые черепа, шипят змеями. Рвутся под чужим желанием, прогибаются — вскидывают плети вверх, ползут многоножками. Здесь и там, в воздухе и под водой, где, где живой? Пространство сминается, сгибается, как бумажная фигурка, складывающийся веер. Тянет, тащит, захлёстывает острыми крюками, волной цунами уволакивает… Мегуми падает. Ныряет в собственную тень — только булькает темнота омутом, поглощая и тут же выталкивая хозяина в нужную точку. Нашёл. Он вылетает из чужой тени встрёпанной птицей, выставляет придуманные крылья бронёй. С прозрачным звоном ломаются каменеющие перья, принимая атаку на себя. Крошатся, осыпаются — Мегуми едва успевает отращивать новые. Здесь, в эпицентре сна проклятие особенно сильно. Жар давит на плечи могильной плитой, видения скорой смерти сыплются одно за другим, незримые лезвия поют струнами… Сломить, сорвать, уничтожить! Вот это мощь. Куда же его занесло? Мегуми крепче стискивает зубы и кутает в себя живое дыхание, как в одеяло, прячет, баюкает в ладонях. Тени ревут, тени шипят, тени скалятся, поднимаются волнами в ответ на чужую злобу. Всё хорошо, сбивчиво шепчет Мегуми, прижимая неудачливую жертву поближе к телу. Чужая ярость бьётся вокруг лавой. Особый уровень, хладнокровно фиксирует разум. Проблема огромных размеров. Контроль над пространством сновидения отличный. Техники в наличии. Впервые он встречает такое существо здесь. Ситуация — откровенное дерьмо. Особый уровень, наверно, может убить человека в реальности через сон. А наоборот? Ослаблять защиту нельзя. Атаки идут градом. Не сбежать. Должен быть выход! Ну же! Он не справляется. Удары всё сильнее; Мегуми за ними не успевает, и вот не перья уже — потёки туши бесформенные прикрывают, угольное крошево. Мегуми задыхается-задыхается-задыхается под чужой волей, тянет с хрипом обжигающий воздух, забывая, что дышать ему необязательно, пригибается к воде всё ниже. Не выдержать, не устоять, не выдержать, срывает голос в голове панический колокольчик, это не… Правый бок прошибает болью. Мегуми глухо выдыхает, чувствуя, как она расползается по рёбрам склизкой плесенью. Жжёт, жжёт, прорастает, крючьями впивается… Во рту кисло от запертого крика. Тело в руках дёргается. Задело? Но Мегуми же успел поймать удар собой, как!.. Чёрт-чёрт-чёрт, только не это, пожалуйста, только не это! Не успел. Снова-снова-снова-опять… Резкая тишина. Мутные линии смертоносных атак замирают, сжимаются, распадаясь светом, прохладным, освежающим, как вода в роднике летним днём. Белый, серебряный, золотой — обнимает заботой за плечи, собирает ослабевшую волю, словно кинцуги — осколки. Тепло ладони на оголённом, раненом, искажённом. Тихий выдох — уходит боль, отпускает напряжение. Цельный. — Надо же, очухался. — в чужом — очень знакомом, век бы его не слышать — голосе ни нотки интереса. Пыльная скука, отголоски раздражения, ленивый оскал. Сукуна. Тогда, получается?.. — Ты нас чуть не убил, сволочь! У Итадори жёсткие ладони, гнев звенящий и солнечный ореол на плечах. Мегуми против воли на его глаза засматривается, вслушивается в мерцание света: лёгкость акварели с яркостью акрила — золотистые ручейки нитей, янтарное море, калейдоскоп вспышек; Мегуми тонет в волшебстве чужих глаз, растворяется и почти не слышит, что там отвечает проклятие. Кажется, это насмешливое «я убиваю тебя каждую ночь, щенок». А может, равнодушное «тебе не привыкать». «Наглость — хорошая причина для смерти». Мегуми правда не слушает. Ни Сукуну, ни Итадори. У него в голове — шёлковый золотой океан, закатные воды и невесомый персиковый дым. У него под ногами — маленькая густая бездна, и он летит камнем в тёмный омут, проваливаясь мешком в собственное тело. Оно после дороги снов тяжёлое, непривычное, зажатое; неуклюжий мясной мешок, да и только; хочется вернуться и вновь парить птицей, меняться, как заблагорассудится… Мегуми выдыхает и с силой трёт лицо. Едва не остался частью чужого мира. Доброе, проклятие его побери, утро. Весь его опыт оказывается ничем. Особый уровень… Мегуми бродит по сонным тропам лет восемь, но раньше ни разу таких не встречал. Тем более — Сукуну, Короля Проклятий. Надо радоваться, что живым остался. Мегуми не радуется. Смазывает целебным снадобьем ноющий бок и плечо: пёстрые крупные пятна синяков делают его похожим на леопарда; спасибо Итадори, что не одна сплошная гематома или чего похуже; мазь неприятно пахнет и щиплет кожу. Привычно переодевается в форму. Пять, рассвет, занятий ещё нет и надо бы поесть, но Мегуми наскоро зашнуровывает ботинки и бегом покидает общежитие. Воздух на вкус — свежесть листьев и тягучая улыбка жизни. Первые лучики нового дня. Мегуми по обыкновению шепчет ему нежное «с пробуждением» и сворачивает к неприметному зданию у библиотеки. Низенький порожек, тёмные двери, светлые стены. Ученики сюда заходят редко, только если задание дадут какое или крайняя нужда случится. Хранилище. Мегуми бывал здесь ещё в те времена, когда в беседке у входа сидел старик Хранитель, ворчливый и носатый, как тенгу. Он казался вечно сонным и недовольным, долго скрипел кисточкой по бланкам, заполняя разрешение, и всегда требовал ставить подпись тушью, а за современную шариковую ручку мог выписать чернильницей по голове. Был древним, как сама жизнь, и, по мнению маленького Мегуми, знал всё на свете. Хранитель Мията Мамору приглядывал за ним, когда Годжо-сенсею — в те времена ещё просто надоедливому Годжо Сатору — вздумывалось притащить Мегуми в Школу в очередной раз. Такое случалось часто. А с тех пор, как Цумики попала под проклятие, Мегуми и вовсе переселился в Школу, под крыло Хранителя и Годжо-сенсея. Мията Мамору терпеть не мог своё имя, требовал именовать себя Хранителем и учил Мегуми созданию амулетов. Не тех мощных — боевых, защитных и запечатывающих, зачастую имеющих часть проклятых духов. Простых. Бытовых, можно сказать. Такие делают и обычные люди; у них, как правило, получаются симпатичные, но пустые болванки. А вот у шаманов работают. Другое дело, что многие их не используют… Муторно в создании, не самый сильный результат, требуют знаний, в бою не используешь. Главное предназначение «бытовых» амулетов — подарок. Только близким. Самым близким. Тем, кого любишь, считаешь названной семьёй, кто семья по крови. Подарок, который непременно поймут и оценят. Шорох кисти, чёткие линии кандзи. Бумага пахнет персиком и — самую каплю — старостью. Тёмный оттиск печати похож на осьминога; приложить к замку и войти. Печать-ключ, амулет на счастье — последний подарок старого Хранителя. Разрешение появляться в его владениях, не уведомляя старших. Не в секретных отделах, конечно. В открытых. Но даже так… Ценный дар. Очень. То самое признание близким. Мегуми скучает. Пожалуй, не меньше, чем по Цумики. Носит рукодельные свечи, обереги спокойствия, старику на могилу, ухаживает за ней и осиротевшим Хранилищем, которому всё никак не могут подобрать смотрителя, вспоминает добрым словом, выплетая причудливые цепочки, и знает: Мамору Мията никогда не вернётся проклятием. За мрачными дверями скрывается мир бесконечных полок, ящиков, коробок и сосудов. Настоящий лабиринт. Мегуми помнит, как шутили третьегодки, в то время ещё бывшие второгодками: в Хранилище даже особый ранг потеряется и от старости помрёт, усмехался Хакари. Неправда, конечно. Но Хранитель шутку оценил, выписал хохмачу чернильницей по загривку, допуск в спрятанную в глубине помещения мастерскую и Мегуми в проводники, хитро покосившись на обрадованного ученика и наказав Фушигуро вести его самым весёлым маршрутом. Хакари по возвращению шутку дополнил: мол, проклятие не от старости помрёт, а от содержимого комнат. И в целом был прав. Здесь много интересных вещей. Мегуми, впрочем, не за ними явился: ему нужны материалы. Соприкосновение с сильными проклятиями на дороге снов имеет свои последствия, пачкает, связывает. Столкновение с таким, как Сукуна… Мегуми спасло только прошлое, припасённые старые амулеты и Итадори. Полагаться на это опасно. Нужно что-то новое. Сильное. Что-то, что оборвёт зародившуюся цепь. Или хотя бы замедлит её образование. Туманные сферы горного хрусталя для концентрации, тонкая ветвь рябины, переливчатый лабрадорит, прочные нити — браслет-оберег, компас и щит. Цветы жасмина, кленовая кора и кусочек сугилита — собрать в плотный мешочек, завязать лентой, непременно синей, морской — маяк. Мегуми работает быстро. Два часа — и готово, можно идти, прятать браслет на предплечье, под форменным пиджаком, уносить амулет-маяк в комнату. Он и поднимается. А в руки сам собой соскальзывает шнурок из прочной тёмной кожи, укладывается на ладони змейкой; вспыхивает огнём россыпь цитринов у окошка, сияет в солнечных лучах, почти поёт. Мегуми замирает. Цитрин не его камень. Но горит, зовёт, сам в руки просится… Не для него. Кому? Цитрин — потерявшийся свет, маленький осколок великого солнца, радостный, смешливый, тёплый. Камень, способный отогнать все кошмары и тревоги, вымостить будущий путь золотым кирпичом удачи. Итадори? Тепло в ладони. Почти горячий, яркий-яркий… Щёлкает предупреждающе телефон, напоминая о занятиях. Мегуми торопливо убирает шнурок и несколько кристаллов в карман, не позволяя себе задумываться, и покидает Хранилище. Время. Годжо-сенсей ждать не будет. Уроки проходят… Спокойно. Самое правильное слово. Не как обычно, нет — Итадори прожигает его взглядом, когда думает, что Мегуми отвлечён и не замечает этого; Итадори смотрит украдкой, но пристально, словно сканирует, держится ближе, чем всегда — помнит, чувствует Мегуми. Это немного напрягает. Как правило, люди не запоминает его в своих снах — просто тень, просто ещё один выверт сознания, размытая фигура. Мегуми привык оставаться неузнанным. Внимание Итадори нервирует. Больше из-за того, кто смотрит через него — багровые искры, жёсткие касания, Мегуми чует его, как дым; амулет холодит кожу. Помнят. Как бы оно ни было, Мегуми не собирается давать им почву для размышлений. Он ведёт себя нормально — в конце концов, это то, что он проделывает каждый день, избегая любых неловких ситуаций и подозрений. Ни капли лжи, ни грамма правды, сны принадлежат ночи, сейчас день. У него было время научиться этому не-притворству, было время, чтобы отточить его до совершенства. Сны принадлежат ночи. Всё, что произошло в них, принадлежит ночи. Сейчас день. Ничего нет. Он с искренним непониманием смотрит на Итадори, норовящего подлезть под руку в пятый раз за две минуты. Спасибо, Мегуми может сам справиться с этим заданием. С чего Юджи решил, что у него что-то болит? Браслет на руке кажется ледяным. Дорога удивительно спокойна. Никаких прорех на тёмном полотне, словно и не было вчерашнего сражения. Это хорошо. Это настораживает. Мегуми безотчётным жестом касается зависшего у плеча огонька — отражения маяка — и делает шаг. Сегодня чёрный — глубины океана, атлас кошачьей шерсти. Мрак не торопит, не гонит: шепчет предостережения и напевает гулом древних пещер. Тьма осторожничает вместе с Мегуми, и это лучший знак — что-то не так. Неправильно. Мегуми может бояться — тьме бояться нечего. Тьма соткана из потерянных сновидений и мечтаний, из звёздной пустоты и потаённых шорохов ночи. Тьма крадётся на мягких лапах, всматривается сотнями глаз в расстилающуюся впереди дорогу и шипит. Мегуми приглядывается тоже: человеческой сутью, интуицией шамана, глазами угольных воронов. Мегуми видит. Нить тонка, как волос, и ярка, как солнце. Насыщенный алый — вино и жажда, кровь и хохот, вот она, связь. Извивается, как живая, тянется к запястью, разбивается о кристальный щит, обжигается о рябиновые стяжки. Двоит дорогу, подводит свою тропу: тоже чёрную, но не так, неправильно, инаковую, тяжёлую, как громовой рокот. Мегуми видит её конец: разноцветные пластинки, тёмная основа — чешуя дракона, болдер опал. Достаточное объяснение для того, кто умеет читать. Туда он точно не пойдёт. Мегуми сворачивает к привычным тропам; темнота ласково лижет ему лицо, как верный пёс, и зорко следит за нежданным конкурентом, готовая защищать любимца. Мутный переход впервые радует. В чужой сон нить не проникает. Бегство от проблем не выход, но Мегуми и не бежит. Он тянет время. От заката к закату — четыре полных дня и четыре ночи, пока маяк не разгорится, не вспыхнет костром вместо тусклой свечи. Четыре ночи, в которые он прячется в чужих снах, не сражаясь. Четыре дня, в которые он игнорирует странные взгляды Итадори и меняет трескающиеся кристаллы в обереге. Вероятно, Мегуми выглядит несколько отстранённым — Кугисаки велит им с Итадори наконец помириться и перестать морозить окружающую среду кислыми минами. Доплетённый бездумно цитриновый браслет жжёт карман. Мегуми обещает. Утро пятого дня он встречает в тревоге. В солнечном свете камни в браслете — кристаллический мёд, огненные искры, и Мегуми невольно чувствует мягкое обволакивающее тепло, касаясь их. Оно тот проводник, тот якорь и цепь, что держит его напротив комнаты Итадори и не даёт сбежать. Амулеты дарят только самым близким. Семья, лучшие друзья, любимые… Отношения — крепкая нить, указатель — прочный узел. Для каждого места в душе он свой, непохожий: «мать» вывязывается иначе, чем «отец», названная сестра отличается от родной. Об этом не нужно думать. Правильный узел ложится на нить сам. Точно так же, как и материалы: когда плетёшь для других, выбирать разумом нельзя. Сердце подскажет. Верные детали сами пойдут в руки. Мегуми и не думал, когда плёл браслет для Итадори. Свивал шнур в причудливые кольца, обвязывал гладкие бока галтовки, захлёстывал резкие грани кристаллов, вкладывал проклятую энергию. Защитить. Охранить. Уберечь. Вывел узел, не глядя, как в трансе — а очнувшись, вздрогнул. Тонкие концы соединились в однозначном узоре. «Незабудка». Настоящая любовь. Амулеты переплетать нельзя. Сделал ошибку — довязывай до конца, очищай огнём и плети другой. Из новых материалов, конечно. Если сможешь. Мегуми знает: не сможет. Что бы он ни плёл, узел выйдет прежним. Потому что Итадори Юджи ему нравится. Действительно нравится. Сильно. Только признаваться в этом не время, не место, не дело; страшно; признаваться — не так. И надо бы оберег сжечь, опалить сладость цитринов огнём, забирая назад свою проклятую энергию, бросить эту затею… Итадори ведь не примет. Ему девушки нравятся. Мегуми даже знает, какие. Но амулеты не создаются просто так и не ко времени, и если уж получилось, значит, надо. Значит, важно. Ещё один маленький шанс в копилку грядущего плана, соломинка, которая в решающий момент станет необходимой. И Мегуми мается в коридоре, как дурак, и крутит в руках браслет, словно он спасение от всех бед. Третий час стоит, не в силах уйти или постучаться. Думает. Мечется в своей голове. Не примет, не примет, плохая затея, не примет, беги. Мир решает всё за него: встрёпанный Итадори вылетает из-за двери нервным торнадо и едва успевает затормозить. У него в глазах капелька страха — от внезапности — и целый океан удивления, и он замирает неловкой мышью; Мегуми ловит своё отражение — те же эмоции, но с обратной пропорцией — и застывает тоже. Ненадолго. На пару секунд. Часов. Вечностей. — Это тебе, — разбивает он хрустальную тишину, протягивая браслет Итадори. Тянет опустить взгляд, отвести, ускользнуть; Мегуми упрямо держит фокус на чужой радужке и проталкивает комковатые слова сквозь непослушное горло, — Я пойму, если не примешь. А знает ли Итадори? Судя по тому, как он отмирает и любопытно касается ярких камней — нет. Или не придаёт значения? Мегуми прикусывает внутреннюю сторону щеки, резко, до крови. Только бы не дрожала рука. Только бы Годжо-сенсей объяснял Итадори, что такое домашние амулеты… — Красивый, — замечает Итадори, осторожно ощупывая особо заинтересовавшую его петлю, — Почему я могу его не принять? — вскидывает голову и смотрит почти оскорблённо, словно Мегуми что-то гадкое сказал, обидное. Смутная надежда тает туманом под искристыми лучами. Не объяснял. Стоило догадаться. Годжо-сенсей считает амулеты глупостью, хотя свой, плетёное кольцо из ореха с кусочком содалита, всегда носит на цепочке, не снимая. Мегуми почти разочарованно вздыхает. И приглашает Итадори к себе в комнату. Поговорить нормально. Рассказывать тяжело. Мегуми не впервой растолковывать что-нибудь одноклассникам за сенсея, но обычно это что-то не касается лично его. Не имеет такой важности. Не заставляет нервно теребить ткань футболки и запинаться, подбирая правильные слова. Мегуми неуютно. Итадори хмурится. — То есть это оберег, — уточняет он странно задумчивым тоном, поглядывая то на браслет, то на Мегуми. Постукивает пальцем по гладкому боку камешка, ведёт по шнурку до узла. Мегуми коротко кивает. — Да. Итадори отрывается от браслета, по-птичьи наклоняет голову и замирает, уставившись на Мегуми. Совсем как Нуэ, когда они только начинали работать вместе, и шикигами не очень ещё понимал, чего от него хочет хозяин. Внезапная ассоциация заставляет Мегуми отзеркалить движение, замереть в неудобной совиной позе. Привычка. Не раз приходилось проделывать такие штуки, пока учился взаимодействовать с шикигами. — И этот узел означает, что ты меня… — Итадори неловко сбивается; замолкает на минуту, подбирая фразу, и всё же выдаёт, — Что я тебе нравлюсь. И если принимаю браслет, принимаю чувства, так? Глухо стучит в висках. Мегуми отрезвляюще сжимает ладонь — почти до аккуратных лунок от ногтей на коже — и медленно, почти по звуку выдыхает: — Так. — О. Итадори это «о» так забавно выговаривает. Озадаченно. Словно ему только что объяснили сложнейшую тему по математике из университетского курса простыми словами: вроде и понятно всё, а вроде и бред какой-то, и зачем оно вообще надо на уроке английского. Короткое «о». Растерянное. Мегуми гипнотизирует взглядом висящие за спиной Итадори часы и старательно не думает, не думает, не думает… Не думать о будущей ночи. Не вспоминать лихорадочно планы. Не думать о превратившейся в канат нити. Не пытаться сбежать. Успокоить своенравное сердце — тише, тише, не бей на всё общежитие барабаном войны. Успокоиться. Ждать. Не придумывать оправдания и извинения прошедшим дням. Не думать о сияющем обруче на запястье Итадори. И о том, как удобно руки сцепить в замке. Минуту. Что? На лице Итадори эмоции — почти узор кандзи. Вот острые линии серьёзности под глазами; упрямо сжатые губы — печать решимости; тёплая кромка радужки — доверие и нежность. Итадори молчит. Словно знает, что Мегуми сейчас не сможет ответить ни на один вопрос. Молчит и держит. А на руке золотисто-рыжей герберой горит браслет. Мегуми обещает себе: как пройдёт сегодняшняя ночь, обязательно ему расскажу, всё скажу, что хочет узнать. Мегуми знает: Итадори это безмолвное обещание слышит и принимает. Понимает: что-то не так, и одно сказанное до срока слово может сломать всё. Итадори вообще на удивление понимающий, хотя и кажется глупым. Мегуми думает: останется ли чужая ладонь в его завтра?

***

Дорога — два шага по мосту из оникса до топкой ложной тропы. Связь вьётся у кисти жадной багровой пиявкой, гудит шершневым гнездом. Тугой натянутый канат, вибрирующая струна — ещё день, и потащило бы силой. Мегуми успел. Хорошо. Два шага — и темнота сменяется кровью. Алый, бордовый, карминовый, пламенный, рубин и вишня… Ярко. Хаотично. Глаза режет. Мегуми чувствует себя камнем, упавшим на дно колодца. Дно — ил киновари, вязкость зыбучих песков; стены липкие, почерневшие, в бороздах от чьих-то когтей, осклизлые, не выбраться — давят, смыкаются, тянутся к далёкому небу бесконечным коридором. Двигаться тяжело. Раздражает. Мегуми привык быть тенью среди теней, скользить по мрачным осколкам снов, а не тонуть в застывшей кровавой шелухе чьей-то жажды. Переход длинный, выматывающий: как сотни разбитых зеркал, увеличительное стекло, через которое смотрит сверху кто-то скучающий. Не более чем мушка на игле, красивая, но пойманная бабочка — разберут на части, рассмотрят, потрогают, как захочется. Мегуми считает шаги и не поддаётся. Закрываться — пустая трата сил. В этот раз искать не приходится: тропа выводит его прямо к проклятию, к подножью костяной горы. Первая секунда полна гибельного жара, звенящих осколков в голове; во вторую нет ничего, кроме спокойного мерцания маяка; третья — хрупкое, как крылья бабочки, равновесие. Янтарь волчьих глаз, снежная белизна, колкие прожилки солнечного золота. Дымное небо, ртутные капли, раскалённые лепестки горечавки. Итадори. Сукуна. Замерли друг против друга, как звери, дождевыми облаками за минуту до бури, волной цунами за минуту до падения. Отвлеклись. Мегуми почти физически ощущает тяжесть их взглядов. Обвалившиеся камни, струи водопада, яростная скорость горных рек — давит, глушит, к земле пригибает. Пурпурный. Лимонный. Почти жжёт. Мегуми смотрит в ответ. Антрацит и обсидиан, оникс и лунная ночь, едкая зелень на матовой темноте, плеск старых вёсел по мутной воде, мята и горький перец. Не угроза. Не нападение. Внимание, не более. Тонкая струна. Звёздный свет маяка холодит плечо; одно желание — и полыхнёт сверхновой, заблокирует связь на долгие месяцы, скроет от чужой ярости и Мегуми, и Итадори. Одно желание… Но Мегуми почему-то медлит. Гипноз. Наваждение. Иллюзия. Пламя дрожит на кончике тигриного хвоста, льётся искрами по клыкам дракона. Мегуми смаргивает огненные образы, прячет нежданную истину по каймой ресниц. Мегуми медлит — рвёт в голове страницы задуманного, вымарывает тушью неправильные слова. Подойти ближе до удивления легко. Взять Итадори за руку — естественнее, чем дышать. — Ночи, Итадори, — здоровается он, не в силах сдержать тёплую улыбку. Робкое «Юджи», пахнущее маслом ладана, апельсиновой цедрой и туманом, прячется за щёку: для него сейчас не место и не время. После. Завтра. Если позволит. Юджи неуверенно кивает в ответ. Видно — хочет забросать сотнями вопросов, уточнений, восклицаний… Но молчит. Чувствует: не сейчас. Мегуми может только снова поразиться, насколько же Итадори проницательный, когда это необходимо. Всё получится. Тихий стук — перестраивается на запястье браслет. Из щита в компас, из единого полотна в иглу — из игры красок и света в лабрадорите хрусталь собирает путь. От вероятности к откровению, «а ты наглый, Фушигуро Мегуми», «надоели», через будущее в настоящее, вытянуть тенью рябиновых ветвей единственно верное… — Ночи, Двуликий. Не хочешь заключить контракт? Падают капли. Раз, два, три… Здесь вода стоячая, потолок не протекает; тени спокойны; что же это за звук? Раз, два, три. Медленно. Быстро? Мерно? Откуда? Кап. Кап. Плевать. Сосредоточиться на гладкой нити, норовящей вырваться из рук. Держать. Сукуна усмехается. До странности довольно — словно Мегуми сказал ровно то, что он желал услышать. Словно тоже заглядывал в сонную дымку возможного. — Неплохо выглядишь, Фушигуро Мегуми. Так ты больше похож на проклятие. Мне нравится. Проклятие? Но Мегуми не менял форму: нет необходимости, нет боя. Сейчас он выглядит так же, как и на дороге. Почти человек. Только глаза ненормальные, нечеловеческие; с обычными глазами по тропе снов не пройти — руку к носу поднеси, и ту не увидишь. Чёрные склеры — яркие, как темнота дороги, похожие больше на стекло, чем на живую плоть; ядовито-зелёная радужка — кислотная, неоновая, насыщенный изумруд; игольчатые зрачки — почти кошачьи, почти змеиные. Выглядит отталкивающе, зато работает. Но всё же — проклятие? Странные глаза не делают его похожим на проклятие. Мегуми непонимающе хмурится. Говорить сейчас не следует: компас указует на очередь Сукуны, влезь поперёк — сломается дорога, и он глотает колкие вопросы, отвлекаясь на Итадори. Итадори гладит его по тыльной стороне ладони, водит мягко кончиками пальцев по костяшкам; у Итадори в глубине зрачков что-то нехорошее, почти злое, почти холодное — но Мегуми он улыбается. Злость Итадори — для Сукуны; Сукуна чует её, как кровь, и смотрит с удовлетворением. Его недоумение Мегуми и гнев Юджи веселят. — Что за контракт? — спрашивает он без особого интереса. Игра, шепчут тени. Притворство. Так шаманы до последнего притворяются, что не видят проклятие, чтобы не спугнуть. Так росянка привлекает жертв обманчивым блеском капель. Сукуна играет. Сукуне скучно. Сукуна хочет больше эмоций, больше времени, больше, больше всего! Нить натягивается. Мегуми осторожно протягивает первый узел, обвязывает птичьими силками. Убедить? Хорошо. Отлично. — О снах. — отвечает с зеркальным равнодушием, — Здесь наверняка ужасно скучно. Раз за разом убивать Итадори — не самое увлекательное занятие. Как и спорить с ним. Мегуми это показное безразличие даётся тяжело. Давит, царапается, рвёт — как можно, как так можно, зачем мучать людей ради веселья, оставь-оставь-оставь Юджи в покое. Мегуми сдерживается. Переламывает, перемалывает опасные сейчас чувства в древесную труху. Нельзя. — А там будет веселее? Складывает руки на груди, обхватывает когтистыми ладонями острые локти. Губы в злой ухмылке кривит — до чего же чуждо смотрится она на лице Итадори! Так похож и не похож. Злой близнец, двойник, доппельгангер, проклятое отражение в лунной реке. — Ты позволишь мне убивать людей, Фушигуро Мегуми? Кап. Кап-кап-кап. «Думаешь, сможешь мне запретить?», скользит нить; Мегуми подхватывает её, осторожно переплетает заново почти порвавшиеся волокна. Гудит от напряжения хрустальный луч, сбивает концентрацию зрение. Не Итадори, напоминает себе Мегуми, чувствуя жар правильного, настоящего Итадори Юджи, надо закончить. Всё получится. — Нет, — никогда, ни за что, ни в коем случае, рвётся с губ, но всё это не то. Пустые слова. Бессильные слова. Простого отрицания достаточно. — Людей — нет. Узел. Петля. Узел. Провернуть, вытянуть, поднять. Петля. — Проклятия. Интереснее сражаться с разными противниками, чем постоянно донимать одного и того же человека. Бродить по дороге. Смотреть чужие истории, почти как в кино. Мегуми плох в убеждениях. Всегда был. Внушения, уговоры, заверения — не его это. Причудливая вязь иероглифов, плавное движение кисти, округлые бока символов, точно такие, как по канонам. Мегуми так не умел. Срывался, сбивался на резкие углы, неловкие рваные линии, царапал бумагу грифелем, почти рвал. Не было в нём баланса, не было того мягкого напора, завораживающего, покоряющего, подталкивающего чашу весов в нужную сторону. Мегуми говорит и не верит в свои слова. Сукуна, скорее всего, это видит: недаром притихает словно в задумчивости. Видит и Итадори: тревожится, открывает-закрывает рот, желая что-то сказать и одёргивая себя в последний момент. Замолкает и Мегуми: выдыхается, теряет связность, но упрямо вытягивает ту самую правильную нить, наматывает на стрелу компаса. Только не останавливаться. Продолжать. Всё получится. Всё получится! Капли стучат. Быстро-быстро, словно дождь. Кап-кап-кап — без ритма и логики, падают вниз кляксами жжёного сахара. Разве такое бывает? Кап, кап… Не имеет значения. Сон же. Губы пересыхают. Мегуми облизывается — коротко, нервно, — и дышит солёным. От бликов глаза режет, но моргать нельзя, надо смотреть, надо держать, надо плести дальше, всё… — Хватит. Чужое слово бьёт лопнувшей струной. Резко, хлёстко; Мегуми слышит, как идёт трещинами хрусталь — не раскалывается совсем, но искажается, бьётся, и больше не видно дороги, разлетаются вихрем пёстрых бабочек вероятности, режет пальцы ускользающая нить. — Достаточно, — повторяет Сукуна. Звучит удовлетворённо, будто услышал — увидел — что-то, что пришлось ему по вкусу; почти мягко; почти похвала, — Можешь считать, что убедил меня. — великодушно сообщает, обмахиваясь ладонью, словно жарко ему. Кап. Кап. Дождь стихает, расходятся тучи. Мегуми не особо чувствует левую кисть — всё как онемело, покрылось ледяной коркой, как пропало, — и зачитывает вслух условия. Не трогать людей, не причинять спутникам вреда и не покидать их, не использовать полученную во снах информацию против людей… Голос хрипит, плывёт, переходит в шуршащий шёпот. Вместе с Мегуми туманными тенями говорит дорога, подтверждает, указывает. Сукуна — вот чудеса! — не спорит, только глаза щурит на особо не нравящихся ему пунктах и тянет воздух, почти облизываясь. Предвкушает? Чует что-то вкусное? Мегуми бы поразмышлять хорошенько, да сил нет. В голове бесформенный дым, холодный пар зимнего дыхания, щёлкает память, откладывая всё увиденное на потом игральными картами. Щёлк — чуть поднимаются губы проклятия, открывая взгляду острые клыки. Щёлк — мерцает мерным янтарём позабытый маяк. Щёлк — хмурится Итадори. — Контракт заключён и принят, — шелестит мрак. Рука Итадори горяча, рука Сукуны — стылый мёртвый холод, и пробирает даже через пустоту левой кисти, продирает морозом до самого плеча, особенно в тот момент, когда что-то скользкое и липкое обвивается змеёй по локоть. Мегуми почти тошнит. И как хорошо, что именно в этот момент срабатывает будильник. Почти чудо. Маленькое повседневное чудо. — Следующей ночью откроется тропа, — успевает бросить он прежде, чем мир сна сминается рисовой бумагой. Горячо. Холодно. Больно. Ладонь — одна сплошная ссадина, запястье — полоса ожога, а голова звенит от каждого движения. Неплохо поспал, с мрачным смешком думает Мегуми, сдирая остатки браслета. Хорошо хоть прочность амулета рассчитал с запасом. Снохо-о-одец. Сукуна ведь контракта наверняка и добивался… А если и нет, то всё равно на проигрышные условия не согласился бы. Есть подвох. Точно есть. И уступка эта клятая… Даже вроде как выиграв, Мегуми облажался. Позорище. Тянет смеяться — с собственного идиотизма и наивности, хохотать до терновых шипов в горле. Шаман. Сноходец. Глупец! Мегуми и смеётся. Горько, задушенно, едва не путая с трудом найденные бинты. Смеётся, пока не бахает об стену дверь, а его не накрывает яркой и тяжёлой волной. — Фушигуро! У волны лицо Итадори, голос Итадори и его руки. Волна отбирает лечебные снадобья, обматывает пострадавшие части, как надо, и сжимает в каменных объятиях. — Придурок, придурок, какая же ты бестолочь, умный, но бестолочь, — глухо бормочет Итадори и вжимается лицом в плечо, дышит горячо и часто. — Ну зачем, ну вот зачем, а? Мегуми притихает. Замирает, возвращается в себя, успокаивается: камень упал на дно, последний круг разошёлся. Ночь кончилась. — Прости, — выдыхает он сорванно, не громче упавшего листа. — Прости, Юджи. Прости. Прости, что втянул. Прости, что избегал. Прости, что не справился. Прости, что теперь будешь бродить по тропам снов тоже. Прости за слабость, за бесполезность, за чувства, обжигающие, лишние, терпкие, прости за всё. Мегуми столь многое хочет сказать, объяснить, но не может. Получается только глупое, нелепое, неправильное — прости. Когда надо «не прощай». Не прощай за это. Не прощай, чтобы больше не повторилось. Не прощай. — Придурок! — совсем не так зло, как хочет, огрызается Итадори и почти заползает на Мегуми, жмётся ближе, жарче, чтобы сразу понятно — не сон, совсем не сон, реальность. — Ну хоть по имени назвал… Это его «прощаю» и «не прощу» за раз. И у Мегуми внутри где-то разжимается та самая заевшая пружинка, расправляется наконец, рассеивается дым и гаснут угли. И можно наконец отпустить, отдышаться, понять — ночь кончилась. Можно положить здоровую ладонь Итадори — Юджи — на поясницу, прижать покрепче и позвать: — Юджи, Юджи, Юджи, — наблюдая, как от каждого повторения понемногу расслабляются плечи. Можно говорить — рассказывать всё, что раньше не мог, сбиваться с описания дороги на события восьмилетней давности, с идеи контракта на Юджи, такого восхитительного тёплого… Можно краснеть, когда этот самый восхитительный Юджи прямо заявляет: — Не хочу признавать, но этот проклятый гад прав — ты очень красив там, Мегуми, — и, смущаясь сам, начинает тараторить про то, что Мегуми не только там симпатичный, и вообще, как они трое будут сегодня ночью определять, куда идти? Можно подавиться воздухом, вспомнив о занятиях и тут же — о выходных. Можно спуститься на кухню в обнимку и, не разлипаясь, устроить набег на холодильник. Можно провести Юджи в Хранилище и на уверенное: — Научи меня делать амулеты. Нечестно, что у меня твой есть, а у тебя моего — нет. Ответить не менее решительным: — Я тебя сейчас поцелую. И, плавясь в солнечных лучах, услышать: — Да без проблем. Только амулетам научи потом. Ночь кончилась.

***

На языке миндальной сладостью вкус крови, такой дурманящей, живой, сильной. Опасной. И в то же время бессильной. Невыдержанной пока. Благородный напиток — вино? Ха. Нет ничего вкуснее и чище крови достойного противника. Или того, кто им станет. Сукуна запрокидывает голову и лениво потягивается. Отличный выдался момент в череде скучной пыльной пустоты. Всё получилось, как по нотам; мальчишка Фушигуро Мегуми, сам того не зная, подыграл ему. А ведь мог всё сломать. Мироздание не на его стороне — в который раз. Не везёт, что поделать, не везёт Фушигуро Мегуми, все звёзды не на его стороне. Но как старался — достойно уважения. Интересный всё-таки человек. Правильным решением было сохранить ему жизнь. И ещё. И ещё. Пока не надоест. Пока не сломается. Фушигуро Мегуми хорошая игрушка. Крепкая. Может, даже сойдёт за равного, не развлечение на краткую вечность… Что бы он сказал, узнав, что сражается с проклятием судьбы? Предопределённость. Фатум. Которому он следует и невольно помогает. Сукуна мечтательно скалится в костяной потолок, устраиваясь поудобнее. Его ждёт увлекательнейшая история, что-то занимательное уже в следующую земную ночь и, возможно, долгожданный партнёр и противник. Ночь только начинается. Ночь будет долгой.