Доверие

— Не дёргайся, дурак.       "Дурак" Тарталья всегда говорит на русском, оставляя Итэра в неведении перевода, хотя парень, кажется, о значении догадывается по пренебрежительному тону. — Если бы не я, то ты, может быть, уже лежал в могиле или варился в котле хиличурлов, — снова злобно ворчит Тарталья, но ответа опять не получает. Затягивает бинт на чужой груди потуже, чтобы выудить из приоткрытого рта полустон и полушипение. — Захлопнись, — беззлобно и наполовину незаинтересованно рычит Итэр, в ладонях сжимая вырванную из земли траву. Он вытягивает спину, и в мозг с секундной задержкой врывается колючий импульс боли. Кажется, рана была серьёзнее, чем он думал.       Пару часов назад Итэр по совершенной случайности попал под прицел метательного ножа похитителя сокровищ, но тогда ему показалось, что нож в ребро будет менее болезненным, чем молот по черепу. Итэр злился: был в состоянии не загонять себя в угол, но до безвыходной ситуации довёл. Может, и правда умер, если бы не вовремя подоспевший Тарталья. В последнее время он часто ошивался поблизости по поводу и без. — Хоть бы спасибо сказал, — поддразнивал Чайльд, с интересом наблюдая за скривившимся от боли лицом, а затем, уже тише, добавил: — Я предупреждал. — Моё спасение — твоя плата за моральный ущерб.       Тарталья хохотнул в кулак: иногда ему казалось, что Итэр принципиально делает всё наоборот. То идёт дорогой, что длиннее и опаснее, то отказывается от помощи, то покупает его нелюбимый чай, и предвестник приведёт ещё сотни таких "то", будто с первой встречи бережно хранит каждый случай в копилке памяти. Со временем Чайльд научился оборачивать каждый в свою пользу, но Итэр был по-юношески максималистичен, чтобы хоть немного подумать об этом.       Но такое положение дел нравится Чайльду до опасного безумия. Нравится, что флегматичное спокойствие Итэра рассыпается вдребезги, когда они встречаются взглядами, нравится, что эта напускная вспыльчивость принадлежит лишь ему, нравится, когда Итэр злится, пока не в состоянии пойти ему наперекор. Тарталья знает, что алмаз можно разбить одним несильным броском. И ему нравится быть этой рукой. — Обопрись на меня, — Чайльд говорит требовательнее, чем раньше, но Итэр будто не слышит. — Нам нужно вернуться в Ли Юэ. Там я отдохну, — нотки усталости слишком явно звенят в струнах вечернего воздуха. Итэр аккуратно встаёт, но от непривычки в глазах всё равно темнеет. Парень чувствует, как его подхватывают две сильные руки, а голос Тартальи льдом трескается над ухом.       — Итэр, твою мать, если ты сейчас не сядешь, то до Ли Юэ я понесу тебя на руках, — он предупреждающе рычит, зная, как тревожит путешественника опасная возможность несамостоятельности. Итэр затихает, но скорее от усталости, нежели от осознания происходящего. Он прекрасно оценивает собственные силы и понимает, что до Ли Юэ на своих двух не дотянет. Тем более пока мысли всецело занимает ноющая боль где-то в рёбрах. — Давай, — Тарталья шепчет, садится на землю по-турецки, ухватывая путешественника за собой. Парень тихо стонет от накатывающих спазмов, но всё равно садится, лопатками опираясь на чужие ключицы, а голову кладя на плечо. Чайльд думает, что это самое близкое, что было между ними с первой встречи, но ему хочется большего.       Но вместо этого он смотрит на оранжевое яблоко солнца, купающееся в крови заката, смотрит на теряющиеся в подступающей дымке ночи причудливые облака, на осыпанный золотом горизонт и золотую в свете солнца воду, но ему сейчас так всё это неинтересно, ему хочется посмотреть на умиротворённое лицо Итэра, но Тарталья знает: неспокойная синева глаз выдаст его. Поэтому периферийным зрением он хватает всё, что может уловить: пушистые ресницы, облитые мёдом солнечного света, осыпанную золотом радужку его медных глаз, выделенную светом ямку между ключицами и нежные руки, обычно спрятанные в тёмных перчатках. Тарталья хотел бы увидеть такое же восхищение в чужих глазах, но с неявной горечью понимает, что мысли Итэра заняты не тем, а глаза смотрят в какую-то опасную пустоту. — Ты можешь поспать, — осторожно предлагает Чайльд и отворачивается, думая о том, что смотреть на такую красоту без возможности её тронуть — опасно. — Не хочу.       Но Тарталья знает, что хочет, и с глупой болью думает о том, что Итэр просто ему не доверяет. Предвестник с обидой думает, что достоин лучшего к себе отношения, но знает, что его нужно добиваться. В любом другом случае он добился бы его боем и страхом, но с Итэром так не хочется. Тарталья не знает, как правильно и как нужно, но доверие, кажется, выстраивается медленно и по крупицам. И он готов ждать, но не сейчас: Чайльду кажется, что такой близости не будет ещё очень долго.       Он думает, что к чёрту всё это, и спрашивает: "Можно?" — пока руки укутывают бока, а пальцы нежно касаются оголённой кожи чуть ниже бинтов. Предвестнику кажется, что Итэр стал дышать чаще и рвано, и ему хочется верить, что это хороший знак. — Итэр? — Делай, что хочешь, — голос надломился, и парень спешит отвернуться.       Тарталья со счастливой полуулыбкой пересчитывает впадинки между рёбрами, бегло трогает живот и через ткань ощущает, как вызывает табун мурашек по чужой спине. Чайльд думает, что до потери самообладания остаётся не больше пяти секунд, пока от дрожащих и горячих выдохов Итэра ему не срывает крышу. Он смелеет, будто случайно поддевает ткань пояса и задерживает там холодные пальцы.       Итэр от неожиданности выпрямляется, и Чайльд использует эту возможность, чтобы свою голову положить ему на плечо. Носом он щекочет нежную кожу, касается её языком, пока не ловит пульсации артерии, движется дальше, к уху, покусывает мочку зубами и снова касается языком, будто зализывая несуществующую рану. Руки ощущают дрожь маленького тела, а уши улавливают до неприличия громкий в лесной тишине стон. От лица Итэра исходит жар, он кусает губы, чтобы больше не допустить такой оголяющей правды оплошности. Тарталья довольно хмыкает, воспринимая это, как разрешение продолжить. Он бы с радостью оставил пару засосов на шее, но уверен, что делать этого так быстро нельзя. Он надеется, что потом у него будет ещё много возможностей.       На ум ему приходит другое, чуть менее невинное и ещё более горячее. — Скажи, если надо остановиться.       Глаза Итэра застывают в немом вопросе, а через секунду радужка уже дрожит, когда рука, всё это время лежавшая на поясе, скользит под ткань и под резинку трусов. Итэр охает, теперь не знает, куда деть чёртовы руки, пока Чайльд не поцарапывает кожу бедра в немой просьбе приподняться, чтобы стянуть мешающие штаны. Итэр колеблется, но ладони кладёт на чужие колени за спиной, наконец обретая опору, пока ткань не стянута до колен. С тихим урчанием Тарталья покусывает плечи, ладонью обхватывает его член и мучительно медленно проводит по всей длине, пальцем цепляя выделившуюся каплю смазки. Чайльд чуть надавливает на кончик, вызывая несмелый, но громкий стон. Предвестник хочет, чтобы парень не сдерживался, но знает, что разговором смутит ещё больше. Он уверен, что первый раз пройдёт в голове Итэра как-то абстрактно, за пределами сознания.       Чайльд наращивает темп, находя такой, чтобы получать больше стонов и рваных вдохов, дразняще касается уздечки. Итэр честно старается держаться, чтобы продлить удовольствие, но надолго его не хватает, и парень кончает в руку под собственный шёпот чужого имени. Где-то на заднем фоне о своём существовании шепчет жгучая рана, но волна удовольствия к чертям заглушает её.       Тарталья по-лисьи улыбается, напоследок целует в плечо и отодвигается, чтобы вытереть руку от спермы о траву. Внутри него сейчас развязываются тугие узлы страха, и предвестник счастливо осознаёт происходящее. Сейчас он бы хотел лежать и перебирать пальцами чужие мягкие волосы, вдыхать аромат лилий и цинсина, шептать что-то горячее и приятное. Но Тарталья отказывается от этих мыслей, понимая, что и без этого изрядно поторопил события. Он оборачивается на шорох позади, видит, что Итэр уже оделся и лежит на спине, прикрыв глаза локтем. Чайльд знает, что заставлять его посмотреть на себя будет слишком жестоко, и указательным пальцем щекочет открытую ладонь, воспринимая это, как доверительный жест. — Спи, завтра вернёмся.       Но Итэру не нужно разрешение. Он повернулся набок, мельком взглянув на его лицо. Тарталья не мог прочитать взгляда, но был уверен, что там не было той привычной и въевшейся ненависти. Предвестник лёг рядом, соединяя их спины, и слушал до тех пор, пока учащённое дыхание не стало тихим и ровным.

***

      Итэр не помнил, как наутро оказался в кровати постоялого двора "Ваншу". Боль от раны уже почти не ощущалась.