Перерождение

      «Чувства» у Шершня с его малышкой продержались четыре месяца, потом Розе надоело, и она с чистой совестью выставила рыжего за дверь. Яша возразить было особо нечего, да и, если честно, возвращаться он не очень то и хотел. Пострадал с бутылкой пару дней для приличия и забыл об этом как-то. В последнее время всё, о чём он думал — это музыка и Роза. Тот Роза, его, который всегда рядом был, с детства пёкся о неуклюжем конопатым мальчишке. С возрастом ничего не изменилось. Влюблённость захлестнула рыжего и он забыл обо всём, но сейчас, без розовых очков, чувство вины перед товарищем назойливо грызло под рёбрами. Извиниться надо, да, попытаться в группу вернуться. Если примут обратно, конечно. Но Яша надеялся, что примут.

***

      Коленки предательски дрожали, когда худая рука жала засаленную кнопку дверного звонка. Короткая трель эхом пронеслась по тишине подъезда, вибрирующими волнами прокатилась по позвоночнику, концентрируясь в груди — звук слишком знакомый, родной, которого парень не слышал так давно. Губы нервно дёрнулись в кривой усмешке, непроизвольно как-то, механически. Сердце сладко забилось где-то в горле от волнения. Шершень не обдумывал, что будет после того, как он вернётся. Это же Роза, Роза всегда простит, поддержит, поворчит для вида и, возможно, вмажет в морду, но это ничего, он право имеет в такой ситуации, Яша не обидится. Главное, что потом всё как прежде будет. Всегда так было — что бы рыжий не вытворял, Роза прощал. В этот раз так же будет, обязательно будет.       Как только массивная железная дверь открылась, кривая улыбка медленно сползла с лица, сменяясь тупым непониманием. Но сердце как-то больно дернулось в груди, будто предугадывая дальнейшее.       На пороге стоял патлатый парень, колючие чёрные пряди ярко контрастировали с белой кожей. Глаза серые, холодные, одна бровь изогнута дугой в вопросительном молчании. А Яша, вместо того, чтобы спросить, объясниться, лишь пялится на черную футболку, явно большую для сероглазого. На груди логотип их группы, на плече размытые высветленные пятна от перекиси. Появились, когда в ней волосы осветляли. Розины. И футболка Розина. И парень, получается, тоже — Розин.       Яша поднимает глаза, вглядывается в смазливое, угловатое лицо брюнета, будто выжидая, что тот поймёт его мысли и сам ответит на неозвученные вопросы. Что-то вроде: «А, ты Шершняга, да? А я брат/племянник/друг/да хоть сын Розы, проходи!». Но тот молчит, лишь переводит глаза в сторону шороха из глубины квартиры. Сердце ещё раз ударяется о рёбра с, кажется, желанием проломить к чёрту грудную клетку и выбраться наружу. Синие глаза с надеждой, с восторгом, с дрожью, с замиранием цепляются за светлую макушку, возникшую за плечом сероглазого. Роза.       Радостный трепет бабочек защекотал брюшину, губы вновь дернулись. Все движения родной фигуры Яша видел отчётливо, будто в замедленной съёмке. Поэтому особенно больно обрадованное сердце укололось об острый шип, особенно сыро, с брызгами невидимая рука прихлопнула всех бабочек в животе, когда чужие губы коротко мазнули по виску брюнета, рука нежно приобняла узкую талию, зелёные глаза мягко засветились любовью. Серые ответили взаимностью. -Иди спи, ***, это ко мне, — голос мягких, низкий, явно только спросонья.       Сероглазый в ответ коротко кивает, прячет смущённую улыбку и уходит в глубь квартиры. Роза лишь подходит ближе, опирается бедром о дверной косяк и смотрит прямо в глаза Шершня, даже тёмные линзы и подъездный полумрак не мешают — зелень радужки прожигает насквозь. Очки блондин редко снимает — стесняется пушистых и «совсем не рокерских, блин» ресниц. Но сейчас не скрывается, смотрит открыто, выпрямился в полный рост и расправил плечи, хоть и пытается строить непринуждённость. Глаза у Розы красивые, Яша всегда был рад лишний раз позасматриваться, но сейчас готов был даже свои очки на его нос нацепить, лишь бы не видеть. Холод, безразличие, толика брезгливости и торжество. То, что никогда не сочеталось с Розой, то, что даже в одном предложении не должно было стоять, то, что блондин вообще никогда не проявлял ни к кому. То, что он чувствовал к Шершню. Только кривой усмешки не хватает.       Предательство рыжего слишком сильно сказалось на блондине. Он метался от ослепляющей боли из стороны в сторону. Справа — надежда на светлое будущее с кем-то другим, слева… Ооо, слева много всего — жёсткая бичевка, от одного вида которой в горле вставал ком, острое лезвие перочинного ножа, остатки какой-то Яшиной дури в белой баночке. В трезвом уме, конечно, любой человек пошёл бы направо. А вот разбитый, залитый водкой Роза пошёл налево — в ванну, с таблетками в руке. Свечку для драмотичности зажечь ещё решил — чтоб красиво всё-таки было. По красоте он, вообще-то, хотел вены вскрыть, чтобы ванна крови на фоне холодного кафеля и дрожащего пламени свечи. Но сил не хватило самого себя резать. Плевать, пусть находят некрасивый вздутый труп с белой пеной у рта, в тот момент Розе будет уже всё равно, как он будет выглядеть. Так, с чувством ненужности, обречённости и какой-то подростковой гордости блондин запивает таблетки спиртом, ныряет с головой в холодную воду и ждёт смерти. Боль, опустошенность в груди тяжёлым камнем тянут ко дну. А может это наркота начала действовать. Только вот абсолютно далёкий от суицида Роза не продумал тот момент, что инстинкт самосохранения начнёт работать быстрее таблеток. Поэтому спустя минуту — полторы, когда лёгкие начали гореть изнутри, блондин в шумом выныривает, дышит жадно, тут же пытаясь просунуть два пальца глубже в глотку. Тело сотрясает судорога, горький ком из слюны, спирта и таблеток неприятно царапает и жжёт нежную кожу горла. Вода кажется чёрной, пугающей, пенится вся из-за резких движений парня, лижет содрогающееся тело, не желая выпускать. Отплёвываясь, Роза неуклюже вываливается из ванны, больно приложившись коленями о плитку. Бежит на кухню, глотает холодный кипяток прямо из жестяного чайника, тут же наклоняется к раковине, согнувшись в судороге. Сырая одежда мерзко липнет к телу, кожа покрывается колючими мурашками от холода, руки не слушаются.       Всё «очищение» происходило на автомате, на уровне инстинктов, в бреду. На утро Роза не понимал, почему не довёл начатое до конца — то ли остатки рационализма и благоразумия, подстёгнутые животными инстинктами, то ли банальная слабость и страх, то ли он просто хотел жить, а может быть всё сразу. Так или иначе, блондин зарядил себе чувственную пощёчину, из-за которой его чуть было опять не вывернуло. Убиваться из-за такого пустяка — дурость, не стоит эта рыжая сволочь такого. Понимание этого, конечно, доходит не сразу — нет, часть дури успела раствориться в желудке и всосаться в кровь, передозировка, хоть и не большая, дала о себе знать лихорадкой и рвотой на протяжении нескольких дней. Когда температурного, бьющегося в ознобе и трясущегося от истощения Розу поштормило, мозги встали на место. Он впал в апатию, мозг, не справившись с переизбытком обиды и ненависти и к себе, и к Шершню, просто отрубил все эмоции напрочь на месяц. Возможно, в таком состоянии Роза прошлялся и дольше, борясь со своими внутренними демонами в гордом одиночестве, если бы однажды, уйдя куда-то глубоко в чертоги разума, не столкнулся лоб в лоб с каким-то парнем на станции. Что именно блондин там забыл, не знал даже он. А вот парень только переехал в Катамарановск с одной сумкой через плечо и барабанными палочками в кармане. А Роза, по счастливой случайности, как раз вышел выгулять гитару. Два брошенных, обречённых на неизвестность одиночества встретились, без слов поняли друг друга, синхронно стащили чёрные очки с носа — обязательный атрибут всех уважающих себя рокеров, между прочим — уставились на минуту в глаза друг другу, не обращая внимания на недовольную толпу людей, выходящих из поезда и наоборот. И завертелось как-то. Имя парня Роза узнал только наутро, лениво рассматривая багровые засосы на белой коже. Отросшие чёрные пряди при этом щекотали нос. О музыкальных талантах, общих вкусах в музыке, о группе и о несправедливости жизни парни поговорили ещё позже — в конце-концов, в их время не так просто было найти человека с такими же взглядами на свой пол, с которым у вас ещё и общая симпатия проявится, любовь с первого взгляда, так сказать. Всё перевернулось. И апатия Розина прошла, и музыка перестала писаться такой депрессивной, да и в принципе «Багровый Фантомас» возродился с новым ударником. Всё действительно было хорошо, о Шершне Роза не вспоминал. Ну, разве что представлял, как тот однажды приползёт к нему, а блондин пошлёт его, посмеявшись в спину. Роза вообще не злопамятный был, да и физическую силу очень редко проявлял, но отомстить рыжему хотелось. Хотелось позлорадствовать, высказать всё, что накопилось за эти годы и послать, забыть нахрен о его существовании, как сам Шершень забыл о Розе. А ещё врезать нормально хотелось, а то его подруга превосходила блондина в весе и наглости, при ней опасно бычить было — сам огребёт ведь.

***

      Но сейчас, глядя на побитого, трясущегося Шершня, виновато отводящего взгляд, вся ненависть куда-то пропала. Да и обида тоже. Осталось сплошное равнодушие и брезгливость. Хотя где-то глубоко, конечно, триумфально ликовали нотки торжества и превосходства, но и они довольно быстро умолкли под морозным холодом равнодушия, разливающегося от самой груди. Розе было плевать. Он не хотел винить или бить рыжего — нет, зачем? Он хотел просто закрыть дверь и вернуться обратно в кровать, прижать в себе своего ударника и зарыться носом в чёрные локоны. Но все же продолжал стоять, хотя-бы из уважения. Не к Яше, а скорее к себе самому — всё же манеры не позволяли так просто захлопнуть дверь. Но и говорить первым блондин не собирался, Яша же, кажется, понял это. — Роза, прости… Я тогда, блин, плохо поступил с тобой. Но у меня чувства были ты же, п-понимаешь?.. — Понимаю, — где-то в груди разгоралось пламя мести, — у меня теперь тоже чувства, Шершень. — А-а, — всё, что получилось из себя выдавить. Рыжий нервно сглотнул, чувствуя, как боль подступает к горлу, опоясывает его шипастой плетью и впивается иглами под кожу. Шипы роз, как известно, больно колятся, — ну, т-тогда, если понимаешь… Прости, блин, Роза, я не подумал, я… — Иди отсюда, Шершень. - Чт… Роз, не… - Уходи, — «ты предал нашу. Нашу группу. Меня. Я не прощу» — в голове стоял неозвученный упрёк, — всё это было ошибкой, ты прав.       Голос блондина был холоден и спокоен, от него звенело в ушах и болело в груди. Привычных междометий, «блинов» и «нахренов» до боли не хватало. Яша был готов на всё: на крики, на оскорбления, на избиение. Он бы стерпел всё, не пискнул бы даже и не обиделся ни на грамм — виноват же. Но равнодушие — самое худшее, что могло произойти. Он никогда не видел, чтобы Розе хоть что-то было безразлично — он на всё имел какое-то мнение и реакцию. Холод в родных глазах и голосе ранили сильнее, чем если бы все его натянутые нервы стянули в пучок и обрезали одним движением ножа. С щеки скатилась слеза, за ней вторая, шипы розоцветов пронзили глотку насквозь, не давая говорить или дышать. Яша замотал головой, попытался стереть застилающее пеленой слёзы, с надеждой взглянул на Розу — он даже не дрогнул, только в лице читалось отвращение. Яша попытался подойти ближе, сказать что-то, упасть на колени и просить, молить о прощении. Но тело не слушалось, заходясь в безмолвном плаче. Плечи тряслись, грудь больно саднило от рыданий и нехватки воздуха. Весь его мир разом рухнул. Ни музыки, ни Розы резко не стало. Всего, что сопровождало его с детства. И всё из-за него. Из-за того, что неправильно расставил приоритеты. Из-за того, что не подумал о чувствах товарища. Из-за того, что выбрал не ту Розу. — Не приходи больше, Шершень.       Роза хотел плюнуть ядом в лицо рыжего, процитировать его же слова, когда он ушёл к своей малышке, но не смог. Или не захотел. Не захотел лишний раз ранить того, кто его предал, надо же. Роза хороший, не гордый, он не хочет причинять другим боль. Только закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и вздыхает. Чувствует, как с шеи сваливается тяжёлый груз, который он таскал на себе так долго. Теперь всё в прошлом. Всё это не важно, на всё наплевать. У него есть шанс начать всё заново, с другим человеком, с которым у них что-то больше, чем дружба — «чувства». Хотя губы у блондина спокойно складывались в «люблю», поэтому шифроваться таким чопорным «чувством» не хотелось. Возможно, такая любовь могла бы быть и с Яшей. Точнее, влюблённость была, но Роза не был достаточно смел и уверен в себе, а Шершню, как оказалось, было и вовсе не до него. Поэтому не получилось, не срослось. Возможно, это к лучшему. Сейчас, видя реакцию, инициативу и полную отдачу своих чувств, Роза начал избавляться от розовых очков — свои тёмные он, кстати, тоже носить реже стал — увидел наконец, что в их тандеме с Шершнем всем этим занимался именно он, а рыжий просто… Нет, не сидел на шее, он просто жил своей жизнью, из которой, в принципе, вполне спокойно мог вычеркнуть Розу. Чем больше блондин думал об этом, тем больше убеждался в том, что им просто пользовались — его поддержкой, помощью и чувствами. А сейчас всё будет по-другому — у него появился человек, который его действительно ценит. У него появились свои «чувства».       Глотая слёзы, рыжий чуть ли не скатился по лестнице до первого этажа. Бежал, не разбирая дороги, не глядя, чудом не попав под машины. Внутри что-то трескалось, сгорало, разнося свой яд по артериям. В ушах стояла вата, сквозь которую что-то звенело, тонкими иглами пронзая мозг. Он виноват. Он сам во всём виноват. Виноват, что не ценил, что игнорировал просьбы, что не делал ничего в ответ, только поглощая чужую энергию и заботу. Теперь этого нет. И не будет. Роза не простит. Розе плевать. Мысли о том безразличном холоде больно били по сердцу, выбивая отрывистые всхлипы.       Из-за бега и слёз Яша начал задыхаться, чувствуя, как горят лёгкие и что-то колет в боку. С трудом остановился, мешком падая на землю и заходясь в истерике. Это всё, конец, ему некуда идти и нечего делать. Вся жизнь рухнула, загорелась, рассыпаясь пеплом, а спичку поднёс он сам. Парень орал в голос, путая пальцы в жёсткой траве, режущей пальцы. Губы начинало саднить из-за солёных слёз.       Успокаиваться он начал только тогда, когда голос засипел, а крик сменился глухим хрипом. Он завалился на бок, прижимая угловатые колени к груди. Веки болезненно слипались, внутри стоял холод. Идти никуда не хотелось, да и некуда, в принципе. Хотелось умереть, прямо здесь и прямо сейчас: как-нибудь быстро, безболезненно и без лишних телодвижений. Чтобы вот сейчас из-за угла какого-то заброшенного недостроя, на чьей территории Яша валялся безвольным овощем, вышел маньяк, какой-нибудь бешеный алкаш, компания местных гопников или какая-то нечеловеческая хтонь в строительной каске. Чтобы прекратили его страдания. Будущего у рыжего всё равно нет — загнётся где-нибудь от чего-нибудь. Он сам подписал себе приговор. Сам зарядил револьвер и направил в висок. Сам затянул замысловатый узел на петле. Сам. Сам. Сам. Вина грызла, впивалась зубами и терзала тело, пока всё это не заглушило тупая безысходность.       Парень поднялся уже только ближе к вечеру, когда тело отказывалось слушать. Нашёл, где переночевать — благо, местных блядушников он знал уйму. Он проживёт, всё же родители вложили какое никакое образование в голову, с которым можно найти работу. Только вот будет ли это жизнью? Без Розы — нет, лишь пародия, существование. Но на жизнь он права и не имел — слишком сильно ранил, совершил преступление, убийство, практически. Тут сероглазый, которого он дико ненавидел и завидовал, спас его «жизнь», его мир, его Розу. А вот Яшу спасать некому — у блондина случилась весна, переопыление и смена цвета лепестков: с инфантильного розового в рациональный белый. Он больше не вернётся, не простит, не поставит интересы рыжего выше своих. Яша может даже не пытаться извиняться ещё раз — он, собственно, и не думает о таком. Роза повзрослел. Увидел другую жизнь, другие отношения, в которых почувствовал себя лучше. И больше не совершит ошибки. Действительно, Шершень — ошибка, на которой стоит учиться и не повторять вновь. Жестокий жизненный урок и тест на выживание — блондин справился, выжил и запомнил, на подкорке мозга выбил. И сделал всё правильно, он молодец, Яша был рад за него. У Розы начнётся жизнь, настоящая жизнь, которой он достоин. Яша не достоин. Ни лучшей жизни, ни Розы. Поэтому это конец, действительно конец, он не хотел мешать блондину. Это было всё, что он мог сделать для него теперь — не мешать. Всё, что он смог дать за долгие года их дружбы. Он считал, что Роза зависит от него, что не сможет, что всегда будет рядом, а тут, как выяснилось, наоборот получилось — несмешная шутка судьбы. Роза смог без него, а вот Шершень — нет. Без заботы и энергии, которые излучал блондин, Яша мёрзнул, проваливался глубже в себя, замыкаясь. Знакомый логотип, когда-то их совместный, больно резал глаза красно-чёрными листовками, расклеенными по городу. Изредка мелькающая белая грива, путающаясь в чёрных локонах — била поддых. Счастливая улыбка, азарт и искренняя любовь, которой светились музыканты на концертах, убивали. Шершень, как мазохист, посещал все их выступления. С болью высматривал каждое слово, каждый взгляд и прикосновения гитариста к ударнику, на месте которого мог быть сам Яша. Он долго, больше года тенью следовал за группой, скрываясь в толпе фанатов, стараясь не попадаться на глаза. И продолжал бы делать так же, если бы однажды после одного из концертов к нему не подошёл парень, чьё лицо он не сразу узнал из-за темноты и алкоголя. Но как только синие глаза упёрлись в серые, всё опьянение рукой сняло. Сероглазый смотрел на него с равнодушной жалостью, как зажиточные снобы смотрят на бездомных — сверху вниз, хоть он и был ниже. — Как долго ты будешь ходить сюда? — Чего, б-бли… — Хватит. Ты же знаешь, что он не вернётся? Ты только хуже делаешь. И ему, и себе.       Холодность голоса и внешняя хрупкость брюнета за мгновение взбесили, заставив кровь бурлить в жилах. Весь посторонний шум отступил на второй план, толпа фанатов смешалась, оставляя их одних. Яша сжал кулак. Он отнял у него Розу. Если бы не он, то тот бы простил его. Со временем, но простил, позволил вернуться в группу. Спирт дал в голову, не давая мыслить здраво, заглушая шёпот сознания: «он не виноват, ты сам всё разрушил». Лицо рыжего перекосилось, зубы со скрипом сжались. Но прежде, чем он успел что-то выплюнуть в сторону брюнета и замахнуться, тот с невозмутимым видом продолжил, будто видя Шершня насквозь: — Ты сам упустил его. Ты сделал ему больно. Ты сам виноват в том, что случилось. Можешь ненавидеть меня, я на любовь и не напрашиваюсь. Просто хочу, чтоб ты знал, — парень медленно приблизился, обжег дыханием кожу, практически прикоснувшись к его носу своим. Отчеканил медленно, холодно, опасно сверкая глазами, — я никогда, слышишь? никогда не совершу твоей ошибки. Ты — предатель. Я не хочу, чтобы Роза видел тебя, чтобы твой жалкий вид напоминал ему о прошлом. Свали, понял? Я не отдам его тебе, ведь… — на лице, сквозившем безразличием, мелькнул ядовитый оскал, —…у нас с Розой чувства.       Шершня будто ледяной водой окатили. Боль, почти прошедшая за это время, дала о себе знать, прорастая колючими шипами чёрных роз где-то под позвоночником, резала внутренности, протыкала лёгкие. На глазах выступили слёзы. Сероглазый прав. Он не такой, как Роза — не стал жалеть, сказал всё, что думает. Всё, что накопилось за это время. В глазах читалась плохо скрытая ненависть. Ненависть человека, отстаивающего того, кого он любит. Рыжий, всхлипнув, кивнул, опустив глаза, почувствовал себя таким маленьким и ничтожным под прожигающим взглядом. Отстранённо развернулся, пытаясь протиснуться через толпу к выходу.       В этот раз он уйдёт, действительно уйдёт — не будет ходить на концерты, не будет скупать мерч, не будет пытаться выцепить знакомую фигуру на улице, не будет изредка заглядывать в окна. Он уйдёт из его жизни. Больше нет смысла маячить рядом. Этот разговор окончательно разрушил вялую надежду, заставляющую делать всё это. Яша в последний раз оглянулся на город, прежде чем зайти в поезд. Сжёг все мосты, так сказать, купив билет, около часа не решаясь подойти к кассе. Так будет лучше. Для всех.