нейротоксин

Айзава правда не помнит, когда всё это началось. Просто однажды в их школу пришёл на удивление талантливый мальчик, не прошедший на геройский курс из-за тупых условий экзамена. Просто на спортивном фестивале Шота заметил его, его силу, его умения и его рвение вперёд. Просто тогда Айзава решил помочь одному ребенку, научив его всему тому, что умеет, чтобы мечта ребенка сбылась — чтобы он перешел на нужный факультет, чтобы достиг своих целей. Просто Айзава не замечал чужих взглядов на себе — не просто влюбленных, скорее одержимых, с горящими фиолетовыми зрачками, похожими на неизведанные и пугающие галактики, в которых всё такое незнакомое, страшное, но почему-то до безумия завораживающее. Просто Айзава не заметил, когда вошёл в клетку, а дверь за ним захлопнулась. Раньше Шота считал, что самое глупое, что он мог сделать — это ответить на чувства ученика, как бы этого ни хотелось. Слишком опасно, слишком неправильно. Он же почти ребенок, ещё не понимает, что правильно, а что нет, что можно, а что нельзя. Сейчас же он понимает, что самым глупым решением было подпустить мальчика настолько близко. Мальчик, что перекрыл ему солнце; мальчик, что заменил ему социум. Причуда Айзавы — это стирать чужие, не позволяя использовать их для злодейства, для насилия и для боли. И всё же сейчас тот самый мальчик наступает ему на горло, перекрывая ему воздух. А в глазах огромные темные галактики — почти бездны, где одиноко, страшно и веет смертью. Последнее, о чем успевает подумать Шота прежде, чем потерять сознание — это что он будто находится в клетке, открытой с обеих сторон. Только вот он никуда из неё не уйдет — до последнего будет бороться за чужую судьбу, надеясь увидеть в этих галактиках что-то светлое — хотя бы маленький намек на яркий свет, на обжигающее солнце. Хотя бы маленький намек на жизнь. В глазах темнеет. Шинсо с детства твердили, что его причуда подходит для злодейства. Он не слушал окружающих, не слушал глупых детей. Он понимал, что ему всю жизнь придется доказывать людям, что он не злой, что он заслуживает доверия и восхищения, что он способен спасать людей. Пока в его жизни была хотя бы минимальная поддержка (например, от любящих родителей) он знал, что сможет идти дальше, видя перед собой цель, не сворачивая с намеченной тропы, не слушая преследующий его шепот. А потом его план провалился на первом же этапе. Он не поступил в ЮЭЙ. А потом его нашли и взяли под свою опеку. А потом ему показали любовь, заботу и поддержку вдали от дома. А потом в него поверили — не просто словами, но действиями — помогали с тренировками, заставляли развивать причуду, выходить за границы и из зоны комфорта, идти всегда дальше и быстрее, не позволяя теням догнать себя. Шинсо заставили поверить в то, что он всё сможет. А потом ему сказали «прости, но ты мой ученик, я не могу». Ему наплели кучу банальных фраз. Ему не говорили «нет», ему говорили «я не могу», «так нельзя», «это запрещено», «ты ещё слишком мал». Всё, что случилось в прошедшие месяцы, будто перечеркнули огромным черным маркером, таким же темным, как глаза учителя. Шинсо банально разбили сердце. Шинсо научили идти вперед, не уступать никому, достигать своих целей, не слушать никого и верить лишь себе. Шинсо не научили принимать «нет». Хитоши не злодей. Ты не рождаешься с желанием убивать или причинять боль — тебя заставляют это делать, не оставляя другого выбора и выхода. Хитоши устал бороться за жизнь, ему всего лишь хотелось чего-то светлого — маленького личного солнца, что согреет его и поможет пройти даже через тяжелые времена. Его солнце взорвалось. Всё живое окутала тьма. Шинсо больше не видит дороги. Хитоши живёт в чужой голове, будто червь-паразит, растекаясь по венам, будто нейротоксин. Ему не жаль, он больше не боится использовать свою причуду, ведь это единственный способ быть рядом. Это единственный способ не отпускать, не позволять причинить себе боль. Пусть теперь страдают другие. Хитоши уже устал. Айзава продолжает твердить, что это пиздец, что это конец, что это «пиздец пиздец пиздец пиздец пиздец какой же блять пиздец». — Поверь, у нас всё хорошо. Шота вздрагивает от голоса рядом. Он не видит ничего — абсолютное нихуя, лишь сплошное черное пятно и поглощающая его темнота. Он не может использовать свою причуду. А как? Вся его сила и власть заключалась в глазах — тех самых, куда Шинсо падал, как в глубокую бездну, с каждым днём лишь глубже и быстрее. Силы больше нет. Причуды больше. Глаз больше нет. Выхода и надежды, кстати, тоже нет. Айзава впервые чувствует себя настолько беззащитным и уязвимым. У Шоты болит всё — из-за отсутствия одного органа чувств остальные лишь обостряются. Боль лишь усиливается. Под его ногтями иголки, ну и что, правда? Будто нельзя вытащить, будто нельзя перебороть боль, стиснуть зубы и кинуться куда-то в пустоту, ориентируясь лишь на звуки. Попытаться бороться за жизнь. Но под рёбра ему вкручивают штопор, а тело немеет от шока. Но Айзава не двигается, кричит, но продолжает сидеть на холодном полу. Потому что Хитоши не злодей. Потому что Хитоши потерянный и напуганный ребенок, не понимающий, что делает. Почему-то Шота продолжает видеть в нём лишь хорошее даже без глаз. Почему-то всё равно пытается его спасти, через крики бросая короткие «это не ты» и «ты не хочешь этого». Не говорит «прости». Шинсо бесит это сильнее всего. Будто Хитоши и правда злодей, будто он хотел такого исхода, будто он просил, будто в происходящем виноват и правда он, а не мужчина, сказавший «нет», разрушивший все надежды и мечты сразу же после того, как подарил их. Причиняют боль злодеи, а не герои. Но Хитоши больше не видит между ними разницы. Он останавливается. Айзава усмехается, будто можно просто наложить парочку швов на запястья и пойти дальше, ведь бывало и хуже, да? Ведь это не настоящий злодей, ведь это просто потерянный ребенок, которого ещё можно спасти. Ведь Шота герой — тот самый, которым Шинсо так отчаянно мечтал стать столько лет. Хитоши забирает его ленты, накручивает себе на кулак, проверяя на прочность. Точно такие же, как и его ленты, которые подарил ему для тренировок Айзава. Хотя нет, свои он уже давно запачкал чужой кровью, они грязные, некрасивые. Почти злодейские. Но Шинсо не злодей. Но Шинсо обвивает чистыми лентами чужую шею, говоря: — Петелька на шее развязалась, давай-ка потуже. И затягивает настолько сильно, чтобы перекрыть доступ к кислороду. Чтобы Айзава больше не говорил, чтобы не просил остановиться, чтобы не слышать больше его «нет», «нельзя», «нет», «нет», «нет, пожалуйста», «нет, Хитоши», «нет». Героям не говорят нет. Героев любят, их восхваляют, им разрешают всё, им всегда говорят «да». Шинсо не хочет больше никогда слышать «нет». Затягивая ленты, Хитоши притягивает за них Айзаву к себе в объятия. Он хочет обнять его покрепче, чтобы почти почувствовать любовь, чтобы вдохнуть чужой, но такой блядски родной запах, чтобы чужие кости покрылись обилиями трещин. Шота вырывается. Пытается ударить, обезвредить, схватить за волосы, вывернуть пальцы или попасть кулаком в солнечное сплетение. Шинсо мечтает, как, высосав соки друг друга от сильных увечий, с ним в этой позе они застынут навечно. Где-то на кухне валяются осколки разбитой посуды. Хитоши представляет, как они могли бы станцевать на битом стекле. Хитоши представляет, как они могли бы облиться бензином и поджечь, чтобы было теплей. (От этих мыслей он улыбается. В его мыслях лишь «они», «они», «они», «они».) Чтобы в этой темноте снова был хоть один маленький источник света. Чтобы Шинсо снова нашёл свою тропинку, чтобы кто-то снова нашёл Шинсо и согрел его, заставив поверить в лучшее. Чтобы Шинсо снова почувствовал, что любит. Чтобы у него снова была надежда, что кто-то любит его в ответ. В чужой бездне не было света. Хитоши показалось. Хитоши ошибся. Не ошибались лишь те, кто говорил, что его причуда подходит для злодейства. Шинсо живёт в чужой голове, как червь-паразит. Он растекается в венах, будто нейротоксин, заставляет Айзаву перестать сопротивляться, расслабиться, поддаться. Перестать дышать. Отсутствие жизни — это единственный способ быть с ним рядом. Героям не говорят «нет». Айзава больше не скажет, что это неправильно или плохо. Не скажет «нет». Нейротоксин освободит их обоих от оков. От оков запретов, неправильности, осуждения, отказа, отсутствия чувств, сожаления и вины. Тело сохраняет теплоту ещё три часа после смерти человека. За эти три часа Шинсо наконец-то согреется.