Помнится

С неба, помнится ему, дождь лил. Ливень. Серая предсумеречная тьма за окном, стук капель в окна, золотой полумрак покоев. Камин. Треск догорающих поленьев. Мягкое дрожание света на острых ресницах. Блеск бархатных, как закаты над морями дальних стран, глаз с выражением таким привычным, таким… по-родному чуть ехидным, чуть усталым, чуть спокойным, сильно — жарким. Аромат вина бархатной пылью румянца на белой коже, тихое дыхание, расслабленные плечи и открытая шея.  — Можно? — затаившимся вопросом шепот в губы, мягкие и горячие, сквозь которые льется сладкий нектар вздохов.  — Можно, — в ответ. Широкая улыбка, острые белоснежные клыки, алеющие вмиг — словно стремительно светлеющее горное небо, — глаза, все еще наполненные живым золотом огня. Помнится ему, он гладил эти клыки, прокалывая подушечки пальцев, и Кейл с нежным мурчанием глотал льющуюся в гортань кровь, зализывая горячим шершавым языком маленькие ранки. Помнится ему, Кейл пьянел с каждой каплей все больше и больше, как никогда — от вина, — помнится ему, что тогда он был непривычно открыт и расслаблен, разложен на диване легко и послушно, и волос его алым шелком разливался по ткани, скручивался в колечки трогательно на высоком лбу и висках. Кейл лежал — доверившийся и открывшийся, смотрящий взглядом своим ярким и по-осеннему, по-плотски алым, — ласкал языком пальцы, обводил фаланги, обнимал губами припухшими от недавних сладких поцелуев самые кончики, раздразнивая голод сверхчувствительной плоти. Альберу, помнится, второй рукой трогал мягко и нежно щеку, приминал топорщащиеся короткие волоски за ухом, большим пальцем гладил веко, чувствуя щекотку острых ресниц. Громкое дыхание, перебивающее шум ливня за окном. Льющийся в ноздри аромат чуть железистой, с горчинкой, крови и едва уловимый парфюм Кейла, и запах его тела, и запах его дрожащих нарастающих чувств. Голода и любви.  — Может еще вина? — спрашивает Кейл, отрываясь от пальцев. У него на клыках — капельки крови, в уголке губ — слюна. Альберу выпрямляется, трогая ранки на подушечках, но ощущая только едва ощутимое покалывание, кивает. Кейл садится следом, томно и не спеша оправляя воротник сбившейся рубашки, все еще чуть пьяный, разнузданный, ленный в каждом наполненном естественной грацией движении. Король подливает вина в бокалы, и тихо, на одной высокой мелодичной ноте звенит стекло, и звуку этому вторит густой плотный эмоциональный контакт в воздухе.  — Ваше Величество, — Кейл перехватывает ножку бокала одной рукой, второй опираясь на диван, и вот так — полусидя, мурлычет, — напоите меня, луна и солнце нашего королевства. Он пристально смотрит из-под опущенных ресниц, снова улыбается, снова обнажает клыки. Помнится, у Альберу сбоило только от одного этого вида сердце, у Альберу ныла шея в предвкушении… Он набирает в рот вино, склоняется ниже, сгибая локоть, подцепляет пальцем гладкий подбородок и приникает к губам почти целомудренно, пока Кейл не размыкает уста, и вино не льется в чужое горло напополам с кровью из прокушенной губы. Кейл жадно дышит носом и глотает, терзая клыками горящую от алкоголя и прикосновений плоть, кажется, выронив этот несчастный бокал на ковер, руки его с длинными нервными пальцами ощутимо давят на затылок, заставляя наклониться еще больше, еще теснее, плотнее, ближе,              холодными кончиками ерошит короткий пушок на загривке, ногтями царапает выпирающий позвонок, ладонью давит на шею сбоку прямо под ухом и стонет жарко и мягко в поцелуй, отдаваясь волнам возбужденного безумия. Альберу подхватывает Кейла под бедра и поясницу и пересаживает на колени; гибкое тело плотно и горячо прижимается к возбужденному члену, пока поцелуй — длинный, неаккуратный, взаимно-нуждающийся, мокрый и шумный, — продолжается. Кейл пьет кровь, не вино — то стекло по подбородку и шее, то выкрасило ворот белой рубашки в темную киноварь, а белую кожу обратило сладким плодом, то сплелось с ароматом любовника возбуждающей чувственной нотой. Альберу гладит плечи и спину, надавливая пальцами на плавный изгиб позвоночника, натягивая ткань как пределы терпения, трет ямочки над копчиком, выправив тонкую рубашку из брюк, касается холодными пальцами кожи нежной и горячей, еще чуть-чуть — и мысли развеются по ветру. И это чуть-чуть — движение бедер по напряженному члену, плавное трение сквозь ткань, дрожащие руки в волосах и на плече, тихое хныканье изо рта. Это чуть-чуть — трепещущие ресницы, это чуть-чуть — жалобный нежный звук идущий из чужого горла и легко скатывающийся по гортани, оборачивающийся замирающим ритмом сердца, распускающимся по ниткам самобладанием. Это чуть-чуть — мутные алые глаза напротив с пылью сверкающей крупиц голодной любви, окровавленный подбородок и мокрый блестящий рот. Это чуть-чуть — пульсирующие болью истерзанные губы, отражение собственного безумия в зеркале взгляда, натянутые струны нервов. Кейл смеется легким объемным звуком, ласкающим уши и почему-то — что-то в груди, — оглаживает белыми пальцами виски и щеки, легко целует нос, чувственно и деликатно прижимаясь к кончику.  — У меня все рецепторы сходят с ума, Альберу, — шепчет он на ухо, когда как руки спускаются на шею и оттягивают расстегнутый ворот рубашки, — ты так пахнешь, я хочу… хочу насытиться этим. Хочу тебя. Альберу стонет, потом что губы щекоткой обласкивают мочку уха и бьющуюся жилку на шее, ладонями пробирается за пояс брюк, сжимает ягодицы. Кейл нетерпеливо скулит горячими вздохами в кожу, снова начинает двигать бедрами, ища продолжения удовольствия.  — Одежда… Кейл, — хватает на выдох. Кейл недовольно мычит, не отрываясь от шеи, язык шершаво и длинно слизывает пот и дразнящий, густой аромат бьющейся живой крови, а потом клыки вонзаются под кожу, сладкой болью прошивая тело. Помнится, Альберу жаждал этой боли. Жаждал этого нетерпимого острого чувства, этого холода и головокружительного ощущения власти. Кейл дрожит в его руках, тихо сходит с ума от удовольствия не физического, но — морального, волной взрывающихся рецепторов проходящегося по телу, волной первобытных чувств скручивающихся внутри. Теперь он ясно и одновременно мутно все ощущает — как кровь заполняет рот, как она пахнет, как раскрывается на языке и горячо стекает по горлу, только больше дразня голод чистый и звериный, остервенелый ментальный голод, — и Кейл весь становится — принимающим. Руки Альберу тяжело давят на кожу, одна — обхватив плечи, другая ягодицу, — его прерывистое дыхание музыкой щекочет слух, жар его тела греет душу, нотки удовольствия, вплетенные в сладкий мед крови, цветочным привкусом раскрываются во рту. И Кейл пьет. Пьет, не торопясь, постепенно утоляя этот голод, постепенно заполняя свою пустоту перенасыщенным ментальным удовольствием напополам с густотой вкуснейшего в его жизни яства, нежась в чужих руках как сверхвоспринимающий каждый полутон тюнер… и голод спадает, оставляя после себя сытое удовлетворение, наполнившее до краев чашу удовольствия. Кейл делает последний глоток и, напоследок пройдясь языком по ранам, томно отрывается. У Альберу вид прекрасный — он чуть покрасневший, чуть сомлевший, с остатками засохшей крови и вина на губах, сильно — жаждущий. Жажда эта в темном горячем взгляде, в ожесточившимся изгибе рта, в напряженных плечах и крепкой хватке. Кейл благодарно целует — целомудренно прижимаясь губами к губам, — гладит щеку, ведая, что дразнит лишь сильнее.  — Спасибо, — хрипло говорит он, все еще ощущая послевкусие цветов на чувствительном языке, — спасибо, Альберу. Тот отзеркаливает жест — пальцами гладит скулы, зачесывает алые пряди назад, наслаждается чужим удовлетворением в потемневших, ставших снова ало-карими и бархатными, глазах; в жестах; в линии шеи; в изгибе плечей и корпуса.  — Не за что, — усмехается он, нежно лаская затылок. Кейл прикрывает глаза и мурлычет, разнеженный волнами тихого, спокойного удовольствия, перед глазами стоит блаженная пустота… Альберу чуть поворачивает голову и ловит большой палец губами. Обхватывает, деликатно касаясь языком, и Кейл машинально напрягает подушечку, упираясь в спинку языка. Король не спешит — пока просто обозначает намерение короткой ненавязчивой лаской, и Кейл покорно принимает его. Теперь очередь Альберу получать удовольствие. Тот тихо мычит, мокро и горячо облизывая палец, перехватывает руку и, разорвав контакт, подхватывает Кейла под бедра.  — Держись, — только и говорит он, прежде чем встать. Кейл крепко сжимает ткань рубашки на лопатках, смеется тихо, пока его несут и устраивают на кровати, пока стягивают одежду, оставляя обнаженным и полувозбужденным на простынях. Помнится ему, потом Кейл мог только кричать.