Не смогла

Хватит. Хватит бегать за Драко, в глаза заглядывать, тайком улыбаться при встрече — невольно и оттого мучительно. Хватит дарить свое сердце по кусочкам и капелькам так, как будто оно бесконечное. Оглядываться, краснеть, заикаться и не заикаться тоже хватит. Надо успокоиться. Дышать. Жадно, непрерывно, бесконечно дышать, потому что воздух из легких улетучивается, стоит лишь уловить знакомый силуэт. Потому что нужно учиться не смотреть. Ни в коем случае не смотреть. Ни в зрачки, ни в радужку, ни рядом, ни вокруг, ни вслед. Никак. Жмурить глаза, прижимать к ним ладони, закрываться волосами, отворачиваться и изворачиваться, но бороться за каждый не-брошенный взгляд и остановленные полвзгляда. Перестать. Перестать защищать перед друзьями, споря до хрипоты и саднящей боли в груди. Бегать по коридорам в поисках единственного лица и смысла. Писать записки, а потом рвать, а обрывки сжигать, говоря «гори оно все синим пламенем». Ведь нельзя настолько зависеть от глубины морщинки между чужих бровей и миллиграммов холода в глазах напротив. Ведь нельзя так — наотмашь, невпопад, навзрыд. Нужно остановиться и принять. Принять, что будущего нет, что все попытки обречены, как и ее не до конца — еще — отданное и располовиненное сердце. Что она не нужна, что огонь внутри совершенно излишний и даже вредный, что она должна справиться и преодолеть все, что есть и чего еще нет — и чего, конечно, не будет. А пламя внутри бушует и воет, отстаивая свою свободу и свою безнаказанность. Гермиона морщится, но ничего сделать не может — только старается, чтобы этот жестокий огонь не слишком отсвечивал в глазах, словах и улыбках. Глупо, потому что без пламени в них есть место только отголоскам отчаяния, а они выдают ее гораздо, гораздо сильнее. Остается надеяться лишь на слепоту и глухоту других, а еще на пресловутое «Она? В него? Да быть такого не может!». А Гермиона и сама знает, что не может, а еще знает, что ее глупое растерзанное и измочаленное сердце это не смущает. «Остановись!» — ночью она беззвучно рыдает в подушку, срывая голос и обрывая себе нервы, а утром совершенно не хочет смотреть в зеркало — и так знает, что там увидит. Поэтому, не глядя, механически взмахивает палочкой, убирая красноту и черноту вокруг глаз. И дает себе слово, что остановится. На этот раз — точно. Но Гермиона лгунья и лицемерка, особенно перед собой, поэтому не то, что не останавливается, она даже не задумывается об этом — ровно до следующей ночи. «Остановись», — укоряют ее холодные каменные стены замка. «Остановись», — твердит его равнодушный взгляд. И она спорит, сопротивляется этому льду, что потихоньку начинает завладевать ее сердцем. Сопротивляется так же, как раньше сопротивлялась огню. «Ну что за крайности, в самом деле», — устало думает она, сидя в мягком кресле у камина и смотрит в затухающее пламя. Сидит она долго, до самого утра и смотрит, как алые злые угольки гаснут. Смотрит, как завороженная, и не может оторваться. Какая-то мысль навязчивой мошкой бьется об черепную коробку, и Гермиона никак не может ухватить ее за крыло. Еще один уголек потух. Утром Гарри находит подругу спящей все в том же кресле у догоревшего камина. На ее лице впервые за долгое время умиротворение вместо вечной напряженной маски. «Успокоилась», — думает он и ласково улыбается. И не знает, что на похоронах не смеются, даже если умер всего лишь — всего лишь! — кусок души.