Диапазон поражения.

Ржавого цвета предзакатный свет режет по уставшим глазам. Горизонт трясётся, исчезая в темноте на секунды, а потом всплывает вспышками фонарей — Леон адски устал. Он бы уснул прямо сейчас на заднем сидении такси. Но по нервам бьёт, как набатом, не только горизонт. Леон потирает лоб, хмурясь. Там, в его голове, наверное, должны быть другие вопросы и мысли? Так и было, пока рядом что-то взрывалось, разлагалось и требовательно тащило его в пекло. Последней была Хелена, но теперь она благополучно отдана на воспитание правительству. Да и не взрывается ничего и… даже не разлагается. Пока. Ничего, кроме его мозга. Он в сотый раз прошёл огонь и воду вперемешку с кровью и трупным ядом. Осталось всего лишь объяснить себе и Крису, как он оказался на мушке у капитана, защищая ту самую женщину, от которой у Редфилда взгляд становится таким, что никакого оружия не надо. Кеннеди прижимается виском к окну и выдыхает. Если должен зазвонить телефон, после чего надо будет бегом лететь в какой-нибудь дальний остров в Африке, то сейчас самое время. Надежда лишь на то, что Крис до номера ещё не добрался. Тогда Леон ляжет спать, а там уже будет не до того. Или же Крис уже приехал и уснул — впал в анабиоз. «Впал в анабиоз — ужасно. Неужели я так боюсь обычного разговора после того, как убил дохрена разных тварей и президента США», — сокрушается Леон, хмуро разглядывая себя в отражении. «Ладно, я боюсь разговора с человеком, который может меня убить. И меня пугает не смерть, а то, что я не пойду против него и дам себя убить», — уговаривает себя он, а потом резко тянется рукой к затылку. Под пальцами неприятно пульсирует очередная шишка. — Сам с собой разговариваю — надо к врачу сходить. До номера отеля — их перевалочного пункта, он добирается без происшествий, но довольно далеко за полночь. Ни один из двух вариантов не срабатывает. Криса нет, а сам Леон уснуть не может. *** Леон почти уверен, что Крис никогда не спит. То, что происходит с ним, это как первая плёнка наледи на воде при первых морозах: ломается от лёгкого давления, от сильного течения, от последних тёплых лучей. Он дышит поверхностно, будто в любой момент готов перестать, готов притвориться мёртвым, готов накинуться и убить. Это жутко. При таком раскладе Кеннеди чувствует себя и в безопасности, и вне неё, если учитывать, что Редфилд даже в полудрёме при самых ужасных кошмарах может сломать ему позвонки. Очень сомнительная безопасность, очень сомнительные взаимоотношения, очень-очень странно, что Кеннеди вообще ещё жив. Но это так — он живой. Живой и тёплый, судя по тому, что полчаса назад он отодвинулся на большой кровати подальше, но голова Криса всё равно сейчас лежит на его лопатках. С другой стороны, остаётся почти две трети свободной постели, но вот они… как есть. Без прикрас. Кеннеди делает вдох, Крис выдох. Очень благодатное время, когда он молчит. В какое бы сомнительное сомнамбулическое состояние не впадал Крис, Леон этому немного рад, потому что его голос иногда убивает. Буквально. Кеннеди не знает, о чём и как говорить, чтобы не вляпаться в ту тему, от которой у Криса зачешутся кулаки, и, скорее всего, он получит этими кулаками. Они молчат очень много, потому что говорить очень опасно; потому что Крис привык, что с Леоном говорить не надо — он сам всё поймет. Потому что Леон привык, что лучше промолчать, чем дать им повод на споры. Потому что они не умеют спорить словами. Всё, что нереально обсудить — перерастает в стычку на высоких нотах, а потом плавно перетекает в рукопашный бой. И дело вовсе не в Леоне, который старается реагировать мягче, тише. Дело в Крисе, который может взорваться в зависимости от ситуации на разную дальность поражения. Леон всегда попадает в её диапазон. Однако, если вовремя перевести разговор в горизонтальное положение, то можно вместо синяков и сорванного голоса дойти до оргазма. Хотя одним никогда не заканчивалось. И не кончалось, к слову. Одна рука капитана перекинута через туловище Леона. Он цепляется пальцами за простыни. Не то чтобы это помешает Кеннеди свалиться с чёртовой кровати при первом же движении, но Редфилд так решил. Это значит, что всё помещение может провалиться на цокольный этаж, рухнуть и сгореть, но Крис будет упорно держаться за край. Вторая рука где-то над головой Леона, если он решит вытянуться, как-то поменять позицию, то собьёт руку с места. С таким же успехом, в общем-то, можно включить над ухом Криса дрель. Редфилд вряд ли себя контролирует, потому что когда контролирует, то спокойно располагается на другой стороне постели, закидывая на Леона совсем другие свои конечности. Во всяком случае, Леон редко когда успевает понять, как их беспокойный, полный кошмаров и мёртвых взглядов сон перерастает в секс. Это полный бред, то, что говорят про солдат: скупые, грубые, не знают ласки. Крис, блять, знает всё. Особенно хорошо он знает, как уговорить тело Кеннеди раньше самого Кеннеди отвечать себе. Его руки знают все слабые места, как точки на карте, чтобы выбраться живым. То, что Леон может прострелить коленную чашечку любому, кто мешает ему спать — факт, с которым надо считаться. Когда Кеннеди посреди ночи (или ближе к утру) открывает глаза, он чувствует, как за спиной, а точнее буквально на его спине, сбито дышит Крис. Он поднимает голову, чуть выгибается, сшибает Криса с места. Тот просыпается резко. Будто ждал всю ночь этого сигнала. Кеннеди знает, что он не будет двигаться, пока не оценит обстановку, но, когда поймёт, что находится в безопасности — уснёт. Леон делает вид, что спит, чтобы не задавать банальных вопросов: «— Кошмары? — Да. — Спи». И не получить банальных ответов тоже. Он ждёт, пока Крис, ворча, устроится удобнее и снова уснёт. — Всё хорошо, — вырывается само по себе, прежде чем он успевает понять, что сказал это вслух. В маленькой комнате гостиничного номера его голос звучит слишком неестественно. Он долго молчал, поэтому в горле сейчас ощущается ком, а за спиной начинается копошение. Достижение открыто: вы пробудили вселенское зло в… шесть утра (?). — Ты даже во сне ведёшь переговоры, — ворчит Крис. Явно слышится, как он старательно выговаривает слова, будучи сонным. — Спасаю свои позвонки от давления члена альянса, — или не альянса. Крис снова ворчит, кажется, матом. Вопреки всему, его рука, которая была перекинута через тело Леона, теперь «стягивается» ближе, буквально впечатывая того в тело Редфилда. — Заебись. Худший провал в моей жизни, — по итогу заключает Леон, улыбаясь. Они молчат ещё немного, Крис активно устраивается удобнее, пытаясь спрятаться от солнца. Леон, ухмыляясь, косится в его сторону. — А как же вскакивать раньше первых лучей и одеваться за пятнадцать секунд? — Что за тупые стереотипы? — О быстрых военных? — О военных, которые не спят в выходные, — тихо рычит Крис. Кажется, Леон мешает ему отдыхать. А, нет. Не кажется. Но так уж повелось, что они по-разному решают конфликты. Крис — стреляет, Леон — говорит. Или не говорит, потому что не успел. Иногда просто нет возможности сказать что-либо. Кеннеди привык отскакивать от важных шишек в конфликтах, а не стрелять им в голову. «— Почему вы убили первого секретера? — Мы не договорились». Но Крис привык стрелять, а потом задавать вопросы. То, что Редфилд может и до трупа доебаться — это бесспорно. Но Леону не хочется быть трупом, а конфликт как-то решать надо. Тот самый конфликт в красном. Пока он не стал маленькой зацепкой, про которую Крис вспомнит сам в самый неподходящий момент. — Всё в порядке? Кажется, Леон слишком долго молчал. Кажется, Леон слишком долго и громко думал. — Не знаю, ты скажи. По тому, как напрягается Крис, прижимая к себе агента ещё ближе, понятно, что разговор не будет лёгким. А ещё понятно, что разговор будет не о том. Редфилд молчит так натужно долго, вдыхая воздух и «играя» костяшками руки, которая обнимает Леона, что до Кеннеди доходит наконец-то. Доходит очень болезненно, резко, будто кто-то прострелил ему затылок: — Сколько? Его вопрос тихим голосом очень громко звучит по смыслу и очень больно бьёт по нервам. Крис молчит, зарываясь носом в волосы Леона. Он не хочет отвечать, но не может не отвечать, потому что это одна из проблем, которые должны звучать. Они оба знают, от чего ему срывает крышу чаще всего. Что может привести к различным проблемам, которые не нужны им одинаково сильно. — Один. Через секунду капитан поправляет сам себя: — Последний. Он, наверное, не понимает, что вместе с одеялом, между своих пальцев, больно сжимает и что-то внутри Леона. — Ты будешь в порядке? Леон знает, что нет. Крис не в порядке. Маловероятно, что он когда-то вообще был в порядке. Больно под черепной коробкой из-за объема мыслей, которые сейчас сжимают виски не хуже самого Криса. — Естественно. Они замолкают. Точнее молчит Крис, царапая сухими губами свежий порез на плече Леона. Агент с сомнительной приставкой «правительственный» после убийства президента выкручивает в голове миллион разных сценариев. И сейчас Леон где-то между «надо вести себя как обычно, потому что он относительно спокоен» и «надо вытрясти из него душу, пока он сам не сделает это в ближайшем баре». Весь этот психологически-блядский цирк с двумя клоунами в его голове приглушается активностью капитана. — Аргх, — Кеннеди давится воздухом на несколько мгновений, а потом возмущенно выговаривает, — за что? — Хватит думать, — отзывается капитан, размазывая влажный след своего укуса по плечу Леона, — бесишь. — Завидно, Редфилд? Видимо, пока Леон бултыхался между двух вариантов, Крис нашел третий. И на вопрос Леона, который обладает магической способностью бесить всё, что может его потенциально убить, Редфилд не отвечает. Словами. Рука, на которой лежала голова Леона, опускается чуть ниже, и Крис сжимает её в локте заставляя того прочувствовать всю опасность своей невеселой—немилой—недоброй улыбки. Кеннеди чувствует свой пульс, который теперь басит по венам Криса, чувствует эту страшно-возбуждающую силу, которой хватит, чтобы придушить его. Крис тянет его на себя, заставляя навалиться одной третьей своего тела. Его дыхание над ухом вообще ничего хорошего не сулит. Ничего хорошего между возбуждением и оргазмом. — Нет, — спокойно тянет буквы Крис, второй рукой убирая одеяло с Леона, — я-то знаю, как заставить тебя не думать. В этой сцене было три акта: первый случился, потому что они затосковали настолько, насколько же испугались друг за друга, поэтому Крис чуть не вынес дверь спиной Леона, когда они вломились в комнату; второй был местью за то, что Крис уснул, пока Леон был в душе. И могло ведь закончиться минетом, но Крис настолько же мстителен, насколько и Леон; третий был самым осознанным, потому что они пережили первые два и отдохнули. Эта кульминация из тех, которые в голове Криса рождаются как планы по уничтожению. Они никогда не бывают простыми, никогда не бывают непродуманные. И этот, скорее всего, был продуман, пока Леон соображал, как спасти своего капитана. Никак. Сам спасётся. — Тебе не кажется, что м-…, — Леон сглатывает глоток воздуха так резко, что не успевает даже понять, что случилось. Рука Криса. Вторая рука Криса лежит чуть ниже пупка в опасной близости к паху. Капитан не настолько пластичный, чтобы достать сразу до члена, или он решил сначала достать Леона? Ему кажется, что он сейчас окажется где-то сверху, выслушивая кучу комментариев про свой зад. Но на самом деле он оказывается прижатым к постели под весом Криса. Рука, которая мешала дышать, больше не ощущается на шее. Он упирается ею в матрац, второй больно сжимая бедро Леона, чтобы выгнулся, приподнялся. Пальцы капитана свободно соскальзывают по полувставшему члену. Он сжимает ладони, и Леон чувствует, как постыдно сдается (как школьник…) и как неправильно, что он позволяет Крису всё это, когда им, на самом деле, нужно просто поговорить. Ладно. Он, правда, слишком много думает. Думает, пока Крис посменно давит на все «нечестные» точки, заставляя Леона подставляться под свои руки. Думает, пока сильная рука методично скользит по члену, через который уже током прошибает всё в теле. Думает, пока Редфилд заставляет его сдаться ещё раз, а после снова, выстанывая одно ругательство за другим. Совершенно, блять, не думает, потому что Крис не любитель нежных речей, мягких движений и проникновения в несколько движений. Зато он садист, который любит нудно и издевательски подготавливать партнера. Эту часть Леон проебал, потому что старательно пытался не кончить от ритмичного движения по своему члену. Зато он успел прокомментировать момент, когда Крис вошел одним отточенным за столько лет движением. Капитан мог бы быть поаккуратнее, Леон это точно знал. — Тебе. Нравится, — задыхаясь на толчках, проговаривает Крис. «Он, сука, улыбается», — заключает Леон мысленно, потому что толком не услышал слов, лишь интонацию. В таком темпе, котором двигался Крис — только врагов казнить, а не любовника трахать. Но, пожалуй, в этом и была вся та прелесть слов «тебе нравится». Нравится. Леон держится на честном слове и ловкости Криса, который сжимает пальцы в нужный момент, наваливаясь на него и меняя темп. Редфилд настолько горячий, что тело Леона, откликаясь на всё, выдаёт новые точки, усиливая все ощущения: тяжесть в паху, чувство наполненности, которое отзывается аж в позвоночнике, бешеного пульса, долбящего в висках. Он чувствует, как Крис замедляется, чтобы почти полностью выйти, а потом снова войти в него рывком. И в этих бесконечных толчках Леон, правда, не думает. Он больше не чувствует руки Криса на члене, что чуть притупляло всё остальное. Но мысли о том, что в данную минуту видит капитан, действуют откатывающе мягко и не менее будоражили. Редфилд чуть приподнимается, убирает волосы Леона с его щеки. Движение могло стать совершенно неожиданно нежным, если бы потом эти пальцы не сжались, стягивая пряди назад. Кеннеди рычит, но все же выгибается под этим движением, позволяя Крису вконец осатанеть в своём темпе. Дрочить агенту, подгоняя темп под себя, смысла больше не было. Судя по стонам — Леон давно отключился. Кеннеди смотрит на их пальцы в одной связке под сбитое дыхание Криса, треск пружин и собственный голос. Он балансирует на грани. Каждый толчок нагнетает предоргазменный всполох, разлетаясь искрами по паху. Пальцы в волосах то сжимаются, то почти нежно касаются кожи. Он понимает, что Крис уже где-то за гранью, когда на самом пике жёстких толчков, он больно сжимает волосы Леона и наваливается на него. Кончая, Крис всегда замирает на секунду, переживая свой оргазм с закрытыми глазами и прикушенной губой. Но что делает его потрясающим партнером так то, что он готов без эгоизма пережить и оргазм Леона, которого за секунды после выносит из тела резкими спазмами и выгибающим напряжением. Редфилд устало (а точнее заебано) улыбается, смотря на то, как выкручивает Леона из состояния полной готовности в бессознательную усталость. Он никогда не делает резких движений в конце: не выходит в то же мгновение, как кончит; не падает рядом, отстраняясь; не перестаёт контактировать с телом любовника. Он продолжает двигаться, выжимая из Леона всё, что осталось, до самого конца. Кеннеди чувствует, как откатывает последняя тёплая волна по коже, вместе с дыханием Криса, который больше не двигается. Лишь нависает сверху, бегло касаясь губами мочки уха, щеки, шеи, а потом медленно выходит и ложится рядом, но всё так же позволяя чувствовать свой вес. Леон всё еще чувствует его руку на своей. И пальцы уже немеют. Он облизывает губы и не без усилий поворачивается к Крису: — Ты ведь не ударишься во все тяжкие? Крис почти разочарованно выдыхает, но все равно улыбается. Слабо. Но улыбается. — Нет. — Нет? — В какой момент я разучился вытрахивать из тебя это драматичное дерьмо, — он тянет Леона к себе, привычным жестом сжимая руку. Кеннеди непривычно тихий. — Нет, Леон. Я не запью, не кинусь в крайности, не уйду в работу с головой. — Хорошо. — Ладно? — Да, звучит отлично. А если нет, то я напишу Клэр и скажу, что ты меня заебал. — Только не уточняй, в каком смысле. Надо иметь сверхчеловеческое терпение, чтобы существовать рядом с членом чёртового альянса. Кеннеди стоически повторяет себе это, подкрепляя матами, в голове раз сорок обзывая себя и Криса. Иногда, правда, слова неожиданно бьют не в макушку, а в пах. Странное пристрастие Криса использовать не те слова и не в то время. «Они существуют друг с другом», — тоже понятие очень странное, но сказать что-то другое до дурного странно и неправдиво. Леон перекатывает мысли в своей голове, задерживая на языке: «мы встречаемся, периодически живём вместе, празднуем рождество у Клэр; ругаемся так, будто женаты», — и звучит это довольно-таки внятно (и местами даже мило), как и должно быть, когда тебе тридцать шесть и ты агент ООБ. А уж то, что ты дожил до своих почти сорока, даёт тебе право говорить, что у тебя есть [условная] семья…