на двоих жизнь, кошмары и сны

Видения — иглой по распотрошенному сердцу. Шьют, латают, будто это должно помочь. «Мама, что делать, я будто слепой, а вокруг пустота, темнота, стены-стены-стены…» — До меня тут дошло, что в видениях могут присутствовать вариативные кусочки того, что может произойти в будущем. Олег прихватывает ручку зубами и поднимает взгляд от блокнота. Он погружен в свои мысли настолько, что не сразу улавливает смысл Сашиных слов, и еще с пару секунд над ними думает, чтобы не ответить уж совсем невпопад. «Мама, послушай, за ним всюду ходит змея, и он ее вчера из волос моих вытащил. Тянет ее ко мне — как на клей.» — Наверное, это так и работает, — стоит только произнести слово, и Олег отчетливо понимает, что у него дежавю, потому что исход этого разговора он уже знает. Это странное ощущение: чем-то похоже на внезапно озаряющую мысль. Он ведет плечом и откидывается на спинку дивана, задумчиво пожевывая губу. — Вообще-то, обычно нет, — Саша смотрит в потолок, но Олег прекрасно знает, что это за взгляд. — Но я видел что-то, что по-другому интерпретировать не получается. — И что там было? «Пришей же тело к душе. Без него — не нужно да незачем. Запах в тьме превращается в звук, я потерян, не знаю, мам.» Олег знает, что там было. Догадывается где-то на уровне подсознания, потому что его сны по большей части всегда имели подобный посыл. Мол «на, глянь, что тебя ждет, но мы совсем тебя запутаем». Это всегда вызывало жуткое ощущение отстраненности от мира еще на пару дней, как минимум. — Я шел по городу, — у Олега в голове щелкает что-то, говоря, что он угадал, — люди — совсем не люди будто, в капюшонах, в черном. И я иду-иду… Знать не знаю, куда, зачем, почему. Знаю только, что ничего дальше не будет, но жду. Саша теперь смотрит на него, и у Олега по спине бегут мурашки. Потому что он знает, что ждали его. Что он должен найти, помочь, вытащить, спасти — во снах никогда не получается. Он переводит взгляд в стену, фокусируясь на одной точке. Не получается, потому что незачем. Олегу наплевать на Сашины секреты. Ему наплевать, что тот может скрывать, потому что на это должны быть причины. Но мертвые слишком разговорчивые, и Олег отмахивается мысленно от очередного потока слов. Он сильнее того, что пытается с ним говорить. Абсолютно и точно. — А потом… Олег не слушает. Потому что не может отмахнуться от лишней информации. Потому что не может противостоять. — Тону. Тону в речке, на руках цепи, меня держат, — он наматывает прядь волос на палец, а Саша понимает: голос не Олега. — Кровь. Треугольники грязно-красные, никогда святые. Без предательства не знал бы, как ненависть уничтожает. «Шей-шнуруй узкие лопатки, только вдоль позвоночника — легче, аккуратнее.» Олег поднимает глаза, и взгляд у него безумный-испуганный, но вместо привычного серого хрусталя — шторм, безлунная ночь и черная кладбищенская земля, и Саша не уверен, что хочет слушать дальше. — В глазах тоска, сердце — в сколах, — взгляд становится более осмысленным. — Тело в шрамах, ладони в грязи. Чужой. Не родной в родных местах. Что бы это значило? И это Олег. У него светлые спокойные глаза и едва заметная усмешка на губах, которую он, видно, не в состоянии скрыть, потому что отлично понимает значение. Саша не спорит. Встает, подходит ближе. Олег сидит спокойно и смотрит так, будто знает всю подноготную. Он не зол, не обижен — скорее, максимально пуст, и Саше становится не по себе. — Олег, — он касается ладонью густой копны чужих волос, гладит, но Олег не подставляется под руку, как обычно. Олег только жмурится, а потом улыбается. Хреново так улыбается. — Я не чувствую больше ничего, — говорит он, опуская голову вниз. — Земля, оказывается, и без твоей честности вертится. А честным ты никогда не был. И не умел. — Раньше — не был. Но ничего о моей любви к тебе не было ложью. Олег не верит, но смеется. Он слепой, как котенок, растерянный настолько же, и Саша пальцами сжимает чужие — Олег, почему-то, выдыхает. — И уж если ты сейчас слеп и руководствуешься звуками — я сам себе к чертям завяжу глаза. «Пришей же душу к душе, а с другой стороны пришей тень, чтобы без взора и слова. Только с ним. Под градом стрел и в темноте, да хоть под землей. Только с ним.» У них на двоих — сигарета, жизнь и риторическое «за что?», но души сшиты крепко, намертво.