Broken

Ему пять, когда он впервые целует знакомого альфу в щёку. Так легко и непринуждённо, словно касание бабочки, просто потому что, глупый, поспорил, что сможет, за конфетку, вкусную. Ему всё ещё пять, когда мама, возвращаясь с родительского собрания, больно волочит его за ухо в комнату, закрывая на домашний арест под тихие всхлипы омежки. На все мольбы объяснить, что произошло, грубо бросает, что нечего ему, едва на ноги ставшему, вести себя как потаскуха. Ему одиннадцать, когда он впервые обнимает друга-альфу в порыве радости. Потому что оба выиграли в олимпиаде и теперь выше всех по рейтингу, к чему оба, вместе, стремились так долго. Ему не успевает исполниться двенадцати, когда над ним хохочет вся школа, в один голос скандируя то самое жгучее «потаскуха», заставляя слёзы наворачиваться на ясные глазки-пуговки. А сердце жжет, словно сейчас и он вместе с ним сгорит, потому что друг, что заменил ему несуществующих братьев, первым шутит, обжигая всё ещё непонятным словом, но он интуитивно чувствует: ничего хорошего оно в себе не несёт. Ему четырнадцать и смешки в школе давно поутихли, когда, впервые за три года кому-то доверившись, он неумело целует альфу, что вот уже как год нравится так сильно-сильно, искренне и беззаботно. Потому что детское сердце и правда склонно прощать, не знает оно ещё жизни, а оттого само себя залечивает, чтобы не так больно было. Проходит всего два дня, когда, поздним вечером, отец впервые поднимает на него руку, кажется, за раз вспоминая все худшие слова, среди которых вновь то самое «потаскуха», выжигающее в сердце миниатюрную дырочку, что больше никогда не сможет быть залеченной. Он тратит целый год, дабы хоть немного стряхнуть с плеч вездесущие издевательства и жалящие, словно самая ядовитая змея, смешки, что, казалось, сыпались из-за каждого угла, заставляя тонуть и захлебаться. Ему семнадцать и, устав от ярлыков, что на него навесила общественность, он впервые ломается под каблуком этой же общественности, воспринимая лукавость в ухаживаниях одноклассника за чистую монету. Позволяет, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, напоить его какой-то дешёвой подделкой на колу, что имеет слишком странный привкус, а дышать сразу становится тяжело. Очнуться удаётся только на утро, лёжа в постели альфы абсолютно голым, пока голова раскалывается, поясница ноет, а двигаться до звёзд в глазах больно. Не познав пресловутой любви, он оказался накачан явно чем-то наркотическим, что привело к тому, что, используя его словно те резиновые куклы, о которых громко рассуждают все альфы класса, его незадавшийся ухажёр просто напросто порвал бедолагу. Он ещё не прожил и восемнадцати лет, когда отец, наслушавшись альфьей версии произошедшего, избивает его до полусмерти. Не имея банальных сил поесть тот несчастный паёк, что ему раз в день с отвращением бросает мать, он, кажется, наяву бредит, вновь треща под давлением общества. Кажется, у него сломано как минимум одно ребро, глаз, заплыв после удара, ещё неделю не видит, а горло, что его сдавливал в порыве гнева отец, саднит, не давая возможности и воды глотнуть. Ему двадцать один, когда он оказывается выставлен на порог с единственным рюкзаком вещей, с наставлениями забыть о существовании родителей и добродушным напутственным избиением. Ребро, таки сломанное тогда отцом, неправильно срослось, теперь неестественно выпирая, если омега снимет одежду или просто оденет какую либо кофту своего размера, не скрывая фигуры за ставшим модным недавно оверсайзом. Ему ровно столько же, когда отчаявшись, он ведётся на обманчиво ласковое отношение одноклассника к нему, не замечая тени абьюза за мнимой заботой. Простых речей о, на самом-то деле несуществующей, заботе ему хватает дабы отдавать этому альфе всего себя, разрешая делать что угодно. «Он не ударит» – верит омега, иссушая собственный организм отменной учёбой параллельно с ночными сменами, дабы не висеть обузой на шее. Ему вовсе не кажется странным, приходя домой, послушно давать альфе возможность в единственный час, что он мог потратить на сон, разложить его на любой поверхности, потому что он же должен тому за его опеку. Ему двадцать пять и он сбрасывает заблуждение только спустя четыре чёртовых года, сидя в служебном туалете и с отчаянием сверля взглядом три положительных теста на беременность, словно те от этого, по мановению волшебной палочки, утратят лишнюю полоску. Чудес не случается и вместо этого в дверь стучат, интересуясь, как долго он ещё собирается там проторчать, что заставляет быстро запихнуть тесты в карман, возвращаясь к работе. Его нещадно рвёт от любого запаха уже две недели и омега жутко устал существовать, когда он передаёт дежурному врачу направление на аборт. Потому что, избивая его долгие четыре года, отец не оставил иного варианта: тело нуждалось в длительном лечении перед беременностью, которое даже не давало стопроцентных гарантий на успешное развитие плода внутри, сейчас же каждый день у него была тысяча возможностей умереть по разнообразным причинам. Ему всё так же двадцать пять, когда альфа находит в его рюкзаке давние тесты, которые он почему-то забыл выбросить и, не желая слушать, обвиняет его, лишившего его первенца, во всех бедах, вслух жалея, что пригрел на груди такую потаскуху, каким являлся сам омега. В течении часа он вновь, как и в свои семнадцать, оказывается избитым до полусмерти, с единственным отличием – его сожитель не решил дожидаться, пока тот встанет на ноги, выбросив с вещами за дверь, словно провинившуюся псину. Иронично ли, что и в этот раз все его вещи свободно вместились в большой рюкзак, в котором, к счастью, ему чудом удалось прятать ноутбук и мобильный с кредиткой, никогда не заикаясь об их существовании во время коротких часов дома. Ему уже двадцать пять и розовые очки давно спали с немного кривого после давнего отцовского удара носа, поэтому, сняв номер в хостеле на две ночи, он кратко сообщает начальнику о внезапной болезни, обещая, что будет на работе через два дня, полон сил и энергии. А потом бредит эти два дня, не в силах даже поднять телефон когда на третий, не заметив его на работе, ему настойчиво звонит босс, явно не с намерениями пожелать доброго утра. Перезванивает лишь к вечеру, когда жар немного спадает и стоило бы собирать вещи на выселение, долго бормоча извинения и усиленно игнорируя любые вопросы о случившемся, отбиваясь привычным «всё в норме, просто немного приболел». Сдается, когда начальник, потеряв терпение, рычит, мол, болеть несколько лет подряд абсолютно невозможно, требуя сказать своё месторасположение, так как у альфы есть к нему важный разговор. В двадцать пять лет его мир впервые трещит по швам, вмиг меняясь до неузнаваемости, потому что босс, увидев, в каком виде предстал перед ним подчинённый, командует садиться в машину и вот так, совсем спонтанно, везёт того к себе домой. В следующий раз альфа заговаривает с омегой лишь, поставив перед ним чашку горячего ромашкового чая, садясь напротив и тихо прося сказать, кто посмел поднять на него руку. И он, сбитый с толку непривычным поведением альфы, выкладывает все как на блюдечке, что хотел выжить, а вместо этого едва не умер в бреду, на улице оказавшись, срываясь в слёзы, но упёрто продолжая говорить дальше, будто бы чувствуя, что сейчас нет смысла врать, что всё в порядке, что альфа перед ним совсем не тот, что использует услышанное против омеги, потому что ему всё ещё жутко хочется верить в человеческую доброту. И он и дальше верит, точнее пытается, когда начальник безвозмездно разрешает остаться у него на время, заверяя, что это ни капли его не утруждает, более того, у него слишком огромный для одного человека дом и он будет рад не оставаться в одиночестве там, где обычно должен царить уют. А, услышав более полную картину жизненного опыта омеги, альфа впервые вывел его на эмоции, без согласия уволив и заставив, полностью за его деньги, пройти всё необходимое лечение, приговаривая, что так деньги хотя бы не лежат мёртвым грузом и это вовсе пустяки. На смирение с этим фактом омеге пришлось потратить несколько месяцев тихого каждодневного ворчания. Пять лет. Ровно пять лет у омеги уходит на то, чтобы научиться банальным вещам. Шестьдесят месяцев он тратит, дабы научиться не кричать во сне, не бояться окружения, а, главное, понять, что он не был злом в последней инстанции и терпеть столько боли тоже не должен был. За пять лет он рука об руку со своим бывшим начальником учился доверять, отдыхать и думать о себе, отстаивать себя и свои права. И, проведя рядом с альфой три года, он бессовестно влюбился в своего спасителя, на четвёртый узнавая, что, оживший в тепле и уюте, он ровно так же засел в альфьих мыслях, как и виновник его снов и красных кончиков ушей в ответ поселился в его. Поэтому своеобразную пятую годовщину их совместного проживания альфа заканчивает, стоя на коленях с изящным в своей простоте серебряным кольцом, спрашивая, не потерпит ли омега его желание опекать и оберегать ещё немножко, аккурат до старости, а в ответ получая искренние слёзы счастья и рваный, ещё совсем неумелый, почти детский поцелуй. Ему тридцать, когда он наконец-то уверен в завтрашнем дне и больше никакой альфа не сможет испоганить ему наладившуюся жизнь, потому что он сам не позволит.