appetence

Он был невозможным человеком. Слишком спокойным, слишком умным, слишком высоким, горячим, гибким. Нельзя таким быть, просто не положено — сколько женщин себе шеи посворачивали из-за него? Сколько страдали от дурной влюблённости, сколько были сухо отвергнуты? Интересно: с кого пишут иконы и почему ни одна из них ещё не похожа на Учиху Итачи? Все святые красивые, нежные, с загадочными улыбками и милосердными глазами: ты можешь смотреть на них с любого угла и везде ловить прямой, не осуждающий взгляд. Этот Учиха сам, как тот чистый безупречный лик с незримым нимбом над головой — ему тоже хочется доверить свою судьбу. А ещё — держать у себя дома и стоять перед ним на коленях, склоняя голову ради, м-м-м, благословения. Жаль, что с обыкновенного медика тоже икон не пишут, не поклоняются, да и просто благодарят-то через раз. К её улыбкам, добру и помощи относятся как с само собой разумеющемуся — не то, чтобы девушка старалась специально, ради чьего-то одобрения, но хотя бы элементарного «спасибо» ей бы хватило. Итачи внимательно смотрел на неё через круглые прорези серого фарфора. Его кожа ощутима даже сквозь перчатки — горячая, гладкая, мокрая от крови. Так странно: даже рваная царапинка от чьего-то шального куная выглядела на нём как украшение. Харуно отвела глаза, убрала руки, едва удержавшись, чтобы нелепо не сложить их в карманы, которых нет. — Я всё. — Спасибо.

***

Сакура была, на самом деле, необыкновенной в своей простоте. Итачи не сомневался в её способностях, читая досье: там всё было по делу, его лично всё устраивало, особенно пометка после профессионального медицинского ранга «S» — «опытна в полевых условиях». Сие значило, что ирьёнин могла руки-ноги пришивать на месте — и на место, выпавшие кишки вернуть обратно в туловище, да и в целом могла буквально всё, чему её учила лучшая в своём деле целительница. Грех не отхватить себе в команду такой лакомый кусочек после потери в отряде — ещё и урвав его у глупого младшего братишки из-под носа. — С удовольствием поработаю под вашим руководством, Итачи-сан, — девушка вежливо склонила перед ним голову, пока капитан мысленно сравнивал её с фотографией в досье: там на него смотрела молоденькая куноичи с пудровыми губами и хитро прищуренными большими глазами. Цвета — непонятного. Там и зелень травянистая, и зелёнка, и какой-то камень драгоценный... Реальность удачно совпала с картинкой, дополнившись незаметными на кадре по плечи прямой спиной и стройными ножками в обтягивающих лосинах. Мужчина коротко кивнул, протягивая ей маску Воробья: — Если приживёшься, за команду свою не переживай — не потеряются. Соврать трудно. Упрямый джинчуурики и гордый Учиха развивались, перескакивая своих сверстников не на несколько ступеней, а на несколько пролётов. Верные и закадычные друзья-враги, которым, честно, рано быть взрослыми — дурь пока не прошла. Сакура давно привыкла и к ним, и к раздолбайскому наставнику Какаши, но ей, признаться, изрядно надоело быть эдаким буфером между ними, сглаживать конфликты и решать, кто прав и кто виноват. Поэтому, собственно, она сейчас — без шуток — настраивается на настоящую работу в Анбу, а гордая Цунаде-сенсей даже машет ей ручкой на прощание. Выросла, что ли?..

***

Сакура до крови закусила губу, круто выгнув спину. Дыхание огрубело, выбилось из привычного темпа, ширило грудную клетку. Во рту моментально пересохло от близости горячего мужского тела. Крысиные мысли в голове визгливо перекрикивали друг друга, заменяя запыханный румянец смущённым. По правде, чего ей и этим чёртовым грызунам сейчас так страстно хотелось? Крепкая мужская ладонь поддержала её на лету, не давая уйти в сальто, а чужие бёдра на долю секунды мазнули снизу-вверх вдоль её живота и груди, слегка задирая край футболки — Учиха искусно избежал захвата и осуществил его сам, рискуя своими незамысловатыми /даже ожидаемыми/и лишними/ движениями раздразнить чужое бурное воображение. Ноги бы уже тактично разъехались в стороны, пропуская Учиху чуть поближе к себе, но только потом, после тихого хриплого выдоха — вроде бы, его, — дошло: а ближе-то некуда. То ли святой лик, то ли самый развратный демон дышал ей сейчас размеренно почти в губы, смотрел прямо в глаза, но как будто сквозь — и от этого хотелось буквально стонать от раздражения: неужели она так непривлекательна? Даже сейчас? Чтобы твёрдо стоять на земле, нужно было опереться не только на его руку, но и на свои каблуки. К сожалению. Поэтому Харуно подалась вперёд, на секунду вжимаясь своим животом и грудью в его, и крупно вздрогнула, ощутив, как его резко отпрянувшее тело окатило её неприятным холодком. Итачи — или капитан — или Ласка-сан — потёр затылок и произнёс: — Думаю, тренировку на сегодня можно завершить. Сакура вежливо /и печально/ кивнула, улыбаясь.

***

На миссиях Анбу редко могли позволить себе расслабляться и сновать по чужим городам без маски, но и такие деньки выдавались — только под хенге, конечно же. Капитан сидел напротив неё, рядом с сенсором их отряда, и почти что увлечённо рассматривал меню. Его внешность была самой обыкновенной, но медик почему-то умудрялась заметить в глубине его — теперь — зелёных глаз старого Итачи. Точнее, молодого и непростительно сексуального Итачи. Он заказал данго и чай. Сакура, коротко подумав, заказала то же самое. Видит бог, она не хотела. Слизывать со своих пальцев липкий медовый сироп, глазеть невинно по сторонам, посасывая мягкие шарики сладостей во рту, оглаживать тоненькую деревянную палочку кончиком языка и жадно собирать с неё последние капли… Она не хотела. Чтобы эти зелёные — чёрные — глаза сфокусировались на ней, чтобы они недвусмысленно потемнели, чтобы чужие взгляды — да-да, абсолютно чужие — рассматривали её точно также, и точно также — бессовестно — раздевали. А крысиные мыслишки шалили, хотели, чтобы с неё сейчас сорвали этот дурацкий белый сарафан, опрокинули на стол в углу ресторана и отлюбили до хрипа в стонущем горле. Слышишь, бог демонов, или кто ты такой?.. Да, Сакура Харуно действительно повзрослела. Подумала о чужих счастливых рожах, о чужих помолвках и свадьбах… Вспомнила о давнем безразличии, безответности. И, наконец, решила, что если чего-то захотелось, надо брать сразу и не жалеть. Итачи, будь он богом, дьяволом или простым красавчиком, тоже был взрослым. Смотрел на «хотелки» он редко: пресытился сполна ещё в юности. С его популярностью, право, сложно быть обделённым. Ему бы сейчас думать о будущей супруге, о контракте, ему бы думать о тёмных глазах Изуми, а не тёмных — теперь — глазах Сакуры. Под хенге она была неприметной, но такой же симпатичной. И языком работала уж больно исправно. Капитан от души хлопнул по спине закашлявшегося подчиненного рядом с собой, посмеялся мысленно над его искренним смущением и в тот же момент недовольно подметил: он её сам в отряд выбрал, сам считал себя отстранённым от её женской привлекательности, а на деле-то — проебался! В конце концов, волновало бы его так сильно направленное на подчинённую внимание сексуального характера? Не его, во-первых, было б дело, а во-вторых, как Анбу, она могла не только самостоятельно защититься, но и наказать зарвавшихся, и наказать по-настоящему, до кровавых соплей, а не как они там себе напридумывали. НО. Эти паскудно карие — зелёные — глаза не убавляли градус похоти в воздухе, а наоборот: подогревали его в кипящем масле, не забывая равномерно подливать водичку. И прибавлять огонь. Карамельные губы так и влекло облизать, прикусить, провести по ним… — Мико, твой чай уже остыл, — Итачи нашёл в себе силы расслабиться на стуле и кивнуть подбородком на вышесказанный чай. «Мико» медленно приоткрыла рот, выпуская тщательно облизанные от соуса указательный и средний пальцы, и невинно хлопнула глазами, скромно прикладываясь губами к фарфоровой чашечке. Жутко тонкая лямка белого сарафана сама собой сползла с острого плечика. Все, наверное, кончили.

***

Свидетелей надо убивать не моргая — это Сакура знала. Она не любила это дело, но за месяц работы в Анбу (и, если откровенно, полгода воздержания) её жестокость развилась быстрее, чем в своё время контроль скальпеля чакры. — Но это же обыкновенный ребёнок... — впрочем, случались и такие ситуации. Умом медик всё понимала, а руки отказывались что-то делать. Заплаканный мальчик пяти лет, грязный и худой, как скелет — сразу видно, ничейный — смотрел на неё через густую поволоку слёз, не решаясь и поумолять о пощаде на авось. Тень выросла позади Харуно. Высокая, мужская, внушительная, красноглазая. Мальчик глухо всхлипнул, не выдержав, и уткнулся лицом в подранные колени. — Такова наша работа. Маска воробья столкнулась с маской ласки. — Я не сделаю это. — Тогда это сделаю я. — Не смей. — Не стой у меня на пути. — Он никому ничего не скажет. — Это ты так думаешь, — капитан, кажется, даже через маску сверкает жилами. Сакура вздрагивает, отворачиваясь от блеска красных радужек. Поражённо опускает плечи. Учиха — её лидер. Не подчиниться ему значит не уважать его. Шаг вперёд. Протянутая рука. Поглаживание по голове. Мальчик бесполезно жмётся к холодной земле, как собака от удара хозяина. Не трогай, не надо, не трогай, я всё равно не обижу… Сакура бесшумно плачет, аккуратно, но резко надавливая на сонную артерию. Итачи бесшумно заметает следы и уводит её, как дитя свою любимую куклу, за руку.

***

Неподражаемое существо. Сакура осознаёт, насколько оно влечёт — и как неудержимо, несмотря ни на что, притягивает, — и глухо кричит в подушку. Отрицать уже нельзя. Она снова влюбилась. И снова в Учиху. Описывая подругам, Ино и Шихо из отделов допроса и расшифровки, свою работу, розоволосая говорит больше сердцем, чем головой, и это заметно. Девочки понятливо вздыхают, сладко улыбаются, вероятно, уже представив себе объект грёз медика, и вопрошают: ну, мол, и как, есть продвижения? Сакуре нестерпимо хочется выпить: залиться бухлом буквально до краёв и чиркнуть спичкой — а отвечать не хочется. В конце концов, недавно за совместным ужином, который команда семь стабильно позволяет себе раз в месяц, Саске обмолвился о свадьбе брата через год, а Наруто полюбопытствовал, можно ли им всем прийти и поздравить молодожёнов. Итачи все безгранично уважали, и даже Какаши и тот отлип от своей книги, подумал о чём-то, что-то про подарок прошептал… Для Харуно всё плыло туманом. Она попыталась забыть то, что чувствовала в воздухе между собой и капитаном, попыталась забыть вены на его красивых руках и широкий разворот плеч, попыталась забыть, какой от тела Итачи исходил жар, когда он отвечал на её флирт голодными глазами и тут же — беспричинно, как ей думалось — сдувался, будто одёргивая себя. Теперь всё понятно. Он просто занят. И это было так, сука, р а з д р а ж а ю щ е, как будто у Харуно из-под носа увели должность главного медика после Цунаде, как будто пнули под зад из деревни за обыкновенные /ну и что, что запретные/ мечтания, как будто съели прямо перед ней последний кусок любимого шоколадного торта. Но Харуно негодовала тихо, в подушку, в своей квартире. Прорыдается и опять на миссию.

***

В песке тонули маленькие пятки, тонули открытые пальцы, тонули тонкие щиколотки. Беззащитно и молча — так и хотелось прикоснуться, смазать их защитным кремом и промассировать аккуратно и чутко до глухого стона из губ их обладательницы. Итачи устал одёргивать себя каждый божий час, делая поправку на заботу о единственной девушке его отряда и драгоценном медике, и беззастенчиво, через маску, наблюдал за краснеющей под палящим солнцем молочной кожей ног — это была единственная часть её тела, выглядывающая из-под плаща. Как эта женщина умудрялась даже бежать красиво? Или это ему так из-за, не дай бог, солнечного удара мерещилось? Хотя, вряд ли. Итачи слегка запрокинул голову. В зените. Но он слишком трезво оценивал остальных членов своего отряда, чтобы так глупо отмахиваться очередными оправданиями. Сакура ему понравилась. Но, может, только внешне. Много они никогда не разговаривали. Учиха вообще с трудом мог вспомнить, с какими женщинами, кроме Цунаде-сама, он беседовал более чем десять минут и то — не по работе. Не вспоминалось. В постели с женщинами, да и перед постелью, ему было достаточно её «зайдёшь на чашечку кофе?» и «я в душ». Всё как-то мимо него проходило, или он попросту не запоминал впустую сказанную болтовню. С Харуно они чаще всего обсуждали работу, чуть меньше — сладкое, реже — Саске, ещё реже — прошлое. Но это хотя бы их не тяготило. Тяготила только близость, а точнее — её как таковое отсутствие. Ночевали в пещере из-за бури. Капитан всегда дежурил первым. Сакура устроилась в самой её глубине, где не так задувало, и осторожно прислонилась к тёплому боку напарника: тот не высказывал никаких возражений, да и подкатывать, вроде как, не стремился. Но у него, как и у Итачи, тоже была невеста. Розоволосая мысленно засмеялась.

***

Различать людей не по маскам и не по званиям, а по их душе, Учиха умел: личины вскрывал, как банки с консервами, своим шаринганом, и дотошно вглядывался, запоминал, если надо — давил. Слабое место было у всех — это факт. Слабостью Пятого Казекаге, что неудивительно, была семья: приобретённая, живая, отзывчивая, любящая — такая всякого демона приглушит, даже древнего и могучего. Синяки под его насыщенно-бирюзовыми глазами были пугающе огромными, но подходили, в то же время, как никому другому. Гаара получил свой пост относительно недавно, года три назад, но выглядел неисправимо старше своих сверстников: старше всё ещё наивного Наруто, всё ещё глупого отото. Он был хорошим внутри, но непроницаемо железным снаружи. Итачи невольно вспомнил себя в свои восемнадцать; Гааре бы внешность не такую кричащую, и был бы славный Учиха. — Надеемся на содействие, Казекаге-сама, — капитан, как Хокаге и велела, передал тому секретное послание прямо в руки и молча отошёл назад, к своим подчинённым. Красноволосый коротко кивнул в ответ, одним косым взглядом общаясь с Канкуро. Немой диалог. Кукловод в итоге шустро устремился на выход, у самой двери полуоборачиваясь к коноховцам с вежливой, но искренней улыбкой: — Останьтесь у нас на ночь, Гаара подготовит ответ Хокаге-сама к утру. — Маски можете снять, — добавил джинчуурики. — В них сейчас нет нужды. Вы — гости. Сакура с облегчением убрала воробьиную маску в подсумок и, пока Гаара с интересом рассматривал её, узнав, смущённо заправила за ухо прядь розовых волос. Шепнула одними губами: «привет». В конце концов, из-за его дружбы с Наруто (и «дружбы» Шикамару с Темари) не то что куноичи, но даже Саске умудрился заиметь с Казекаге какие-никакие (сносные) отношения. Итачи /ни сном, ни духом об этом/ скромно подхватил свою подчинённую под локоть, пока не застал сцену соблазнения правителя чужой страны, и вышел за дверь.

***

Учиха и рад бы остановиться, но не может. Два коротких стука. Открытая дверь. Сакура, смущённо одёргивающая ночное платье на бёдрах. — Ты скоро женишься! — на её симпатичном лице коротко мелькнула злость, стоило ему приблизиться к ней со спины — она стояла напротив большого зеркала — и положить ладони на шёлковую талию. Мужчина оказался на самом деле так высок, что смог спокойно положить подбородок на её розовую макушку и выдохнуть: — Я, к сожалению, знаю. Но тебе это так важно? Мягкие губы понимающе скривились в зеркале: — Ты тоже думаешь, что это простое влечение? — да-да, она всё ещё пыталась себя так утешать. Настойчиво и настырно. Он кивнул. Они оба решили проверить. Пелена мечтаний спала с травянистых глаз. Итачи Учиха не был на самом деле ни святым с потерянным нимбом, ни околдовывающим демоном — он просто б ы л, и куноичи дико торкало от мысли, что он сейчас хотел её, а не свою нареченную. Как её звали? Да Сакура и не знала даже. Теперь она знала — и думала — только о том, что Итачи Учиха любит наблюдать за ней сверху вниз, поглаживая румяные щёки и изящную линию челюсти, любит перебирать волосы — сначала нежно, а потом оттягивая до боли, до стона, и страстно впиваться в губы. И это только перед зеркалом. Он смотрел на девушку с двух ракурсов: спереди и сзади, и она нравилась ему везде. Как медленно работала языком, томно глядела из-под косой чёлки, сжимала пальцами его бёдра до синяков. Как целовала в ответ со своей страстью, жадно работала руками и бесстрашно — и впервые — нырнула в его иллюзию, добровольно не желая её рассеивать. В ней она видела себя со стороны, а ещё — его гладкие литые мышцы, обнажённые белые бёдра, красивый член и ярко-красные — зацелованные ею — губы. Эти же острые ощущения, как ни странно, остались с ними навсегда. Но они оба были рады ошибиться.