Бар «Люпин»

— И все-таки, Дазай, — мужчина держит в руке рюмку, смотря сквозь нее на высокого парня. Тот, кого назвали Дазаем, оперся на барную стойку по ту сторону и хитро ухмыльнулся, пока посетитель продолжал: — Не будь у меня жены, я бы тебя окольцевал и никуда от себя не отпускал. Ты же не человек, ты — ангел во плоти. Разбираешься в алкоголе, хороший собеседник, боже, да что еще желать-то… — Одасаку, ты много выпил. Каждый раз мне будто в любви клянешься. — А, может, и клянусь! — восклицаниет Ода, хлопая по дереву стойки. Дазай не убирает хитрую улыбку с лица и даже её не прячет — следующим звуком раздался звон разбитого бокала. «Как предсказуемо, Чу-уя». Рыжий администратор вышел в зал ровно тогда, когда пришел Одасаку. Юный официант, Накаджима Ацуши, периодически подходит к нему и говорит что-то, от чего Накахара хмурится сильнее прежнего. В глазах плещется множество чувств и эмоций: злость, ревность, затем настоящая ярость, и Осаму прямо слышит этот хруст его свернутой хрупкими ручками в перчатке шеи. Он невзначай прикасается к ней, чтобы убедиться, что пока опасности нет. Пока. Звон стекла повторяется, когда Сакуноскэ приподнимается и тянется к Дазаю, чтобы что-то прошептать на ухо. — Накахара-сан! Пожалуйста, не прикасайтесь к бокалам! — это уже истерика Ацуши. Осаму кивает головой Оде и думает, что ничего не меняется абсолютно. Он пришёл работать в этот бар год назад. За проведённое время успел наработать себе парочку постоянных клиентов: хмурого Рюноскэ, открытого и ставшего ему настоящим другом Сакуноскэ, страдающего от своего положения Анго. Чуя тоже заглядывал периодически как клиент в свои выходные, и в такие моменты Дазай не может его не подколоть. Чуя красив во всех смыслах. Осаму любил впиваться в его губы поцелуем, зарываясь свободной рукой в волосы — такие приятные на ощупь, что невозможно оторваться. Хочется как котенка — гладить, гладить, гладить, пока рука не устанет и не затечет от постоянного положения. Только Чуя был не покладистым котенком, нет, и дома его сложно удержать. Особенно он не любил дом Осаму, и тот всегда находил постель пустой на утро. Это било по сердцу и разбивало его вдребезги на манер того бокала, за который Чую отчитывает Ацуши. — Твоя жена была бы не рада услышать это. — Но ее же здесь нет, правда? Значит, мне позволено говорить тебе комплименты. — С тобой сложно спорить, знаешь, — вздыхает Осаму, раскладывая принесенные бутылки алкоголя по полкам. До конца его смены осталось… Два часа где-то, плюс-минус пару минут. — Скоро уходишь? — спрашивает Ода. — Ага, совсем чуть-чуть осталось, а потом заслуженные выходные. Не могу уже дождаться момента, когда приду домой, согреюсь в ванной и лягу спать. — Прямо-таки спать? А как же тот новенький рыженький администратор? Вы вместе? Он такие взгляды кидает на меня, будто я отбираю смысл его жизни, — шепчет Одасаку, подтолкнув пустую рюмку к Дазаю, молча прося повторить. Вокруг царил приятный полумрак и только барная стойка светилась ярко в темноте, приглашая присесть и выпить новых посетителей. Об этом месте, на самом деле, знают не так много человек. Бар расположен в скрытом месте и в таком районе, что посетители скорее либо важные шишки государства, либо мафиози. Кем, собственно, раньше и был Дазай. Сакуноскэ же по-прежнему работал на Мори Огая. — Не хотел бы вернуться обратно? — как-то раз задал рисковый вопрос Сакуноскэ, боясь ответа. Бармен долго думал и смог точно сказать только на следующий вечер: — Нет. Роль исполнителя мне никогда не была по вкусу. И только этот самый молодой старший сотрудник Портовой мафии знает, что среди его коллег был бойкий рыжий юноша из «Овец», потом ставший напарником. Сейчас он отложил свои портупеи на полку в шкафу и доставал только изредка, чтобы порадовать Осаму. — Дазай, время! — кричит Чуя. — Знаю, сейчас закончу. Одасаку переводит взгляд с одного парня на другого и щурится: — И все-таки он тебе нравится. — Так заметно? — спрашивает Осаму, накидывая на плечи теплое пальто и провожая взглядом рыжего парня. — Более чем. Наверное, причина, почему ты не хочешь возвращаться, ещё состоит в нем. Это же Чуя Накахара, да? Я узнал его практически сразу. В Портовой мафии ходили кое-какие слухи после твоего громкого ухода. Говорят, ему было очень больно, и, видимо, так сильно, что он увязался за тобой следом. — Бывай, Одасаку, — кивает Дазай и машет ему рукой уже на выходе. Слова Оды не требуют подтверждения, да и мужчина не настаивает. Просто мысленно желает удачи двум парням и залпом выпивает содержимое рюмки. Уже на улице Дазай хочет накинуть на плечи Чуе ещё один шарф, когда тот отходит демонстративно на пару шагов. «Обижается, — проносится в мыслях, — но ничего, сейчас я верну своего Чую» Дазай хватает за локоть парня, прижимая к себе и целуя. На улице холодно, но в этот момент Осаму так жарко — щеки и губы Чуи ледяные, в отличие от его рук и губ. Чую хочется оберегать, согревать, вызывать улыбку и просто… — Я люблю тебя, — шепчет Дазай. … любить. Чуя моргает мило пару раз, приподнимает уголок губ и сам тянется навстречу. Сминает губы мягко, практически нежно, обхватывает шею двумя руками. Умей только Чуя мурчать, как кот… Осаму готов кричать, что согласен, чтобы его окольцевал только один человек. И это не Одасаку, а тот рыжий молодой человек, который жмется к нему ближе в машине в поисках тепла.

***

В квартире холодно, от перепада температур бегают непроизвольно мурашки: горячие тела трутся друг о друга, дыша тяжело, загнанно. Дазай прижимает Чую к стенке, стоит входной двери захлопнуться, а парень будто только этого и ждал: обхватывает худыми ногами талию бывшего члена исполнительного комитета, утыкается носом в ключицы. Дазай ценит Чую за комфорт, Чуя Дазая за то же самое. — Ты так мило ревнуешь меня к Одасаку, Чу-уя~, — тянет низко парень и тут же получает слабый подзатыльник. — Мания величия? Кто это здесь тебя ревнует? — Ацуши и разбитые бокалы из-под вина могут подтвердить. Что на это скажете, мой милый напарник из «Двойного черного». — Скажу, что как же ты задолбал чесать языком! Накахара сам притягивает лицо возлюбленного ближе, возобновляя поцелуй, и тянет того за галстук-боло в сторону спальни. Чуя не любил квартиру Дазая, но вынужден согласиться, что кровать у него намного удобнее. Упав вдвоем на кровать, Накахара обнаружил себя верхом на Дазае и ухмыльнулся, легко целуя того в уголок губ. Поцелуями спускается вниз, по скулам, шее, ослабляет галстук и расстегивает рубашку. Дазай, тем временем, наслаждался открывшимся видом на своего любовника. Кра-си-вый. Божественно красивый в этой шляпе, которая тут же полетела на пол и которая заменяет шапку рыжему в холодное время года (Дазай не раз ворчал по поводу того, что Чуя когда-нибудь действительно сильно простудиться). Накахара поднимает голову, вглядываясь в глаза напротив в ответ, когда Осаму его целует в ресницы чуть ощутимо и тянет пиджак с бейджиком администратора вместе с рубашкой с хрупких плеч. Прикасается губами к белоснежной коже, чувствуя, как дрожит тело возлюбленного; видя, как темнеют от похоти светло-голубые глаза и как ноги сидящего на нем парня расслабляются, становятся ватными. Чуя весь нереальный, будто сон, который развеется поутру и ничего после себя не оставит, кроме воспоминаний о прожитой ночи и наслаждении, которая она подарила. Дазай боится наступления рассвета, потому что Чуя уходит и захлопывает за собой дверь негромко. Осаму не слышал ни «доброе утро», пробуждаясь ото сна, ни «я тебя люблю» в ответ на свои слова признания. — Чуя, — зовет чуть слышно. Дазай хочет и не хочет одновременно поднимать эту тему. — Да? — Почему ты не отвечаешь мне? Рыжий часто моргает, молчит, пытаясь понять, что тот имеет в виду. — На что именно я не отвечаю? — На мои признания. Конец фразы приглушается поцелуем, на который Дазай отвечает лениво. Чуя явно дал понять, что не хочет говорить об этом. И осознание делает так больно. Дазай переворачивает его на спину резко, наклоняясь. Сердце болит и ноет — эта красота не принадлежит Осаму полностью, но причинять боль Накахаре он не хочет ещё больше. — Тебе нужно только это от меня? — Дазай, я… — Я понял, можешь не продолжать. Дазай рывком снимает остальную одежду, хватает рыжего за бедра, притягивая ближе к себе. Фиксирует руки над головой рыжего и стягивает строгие штаны с бельем, пока Чуя хмурился и пытался пошевелить руками. Накахара был настоящим львом на работе и котенком в постели, и его сердце так хотелось забрать себе… Тело Дазаю нужно меньше, но, в разрез этим мыслям, он тянется рукой к лубриканту, выдавливая немного на пальцы. Утром он опять проснётся один. Чуя вздрагивает, когда Дазай проникает в него пальцами, немного сжимаясь внутри. Осаму целует его в подрагивающий живот, переходит на тазовую косточку, бедра, пытается отвлечь. Одна ночь, больше он ни себя, ни Чую не будет мучать, не будет удерживать. Рыжий не напоминал птицу в клетке, но если Дазай стал виновником всего, то… — Поцелуй меня, — вдруг говорит Чуя, и парень слушается, как завороженный исполняет любой приказ. — Ещё. Дазай! К пальцу присоединяется ещё один, разминает, проникая-выскальзывая наружу, мучая и заставляя Чую задыхаться. В спальне темно, только проникает свет луны, освещая силуэты. Дазай знает тело Чуи настолько, что ему и не требуется его хорошо видеть, он может и на ощупь доставить удовольствие. С третьим пальцем, бывший член исполнительного комитета наклоняется и обхватывает плоть Накахары губами, слегка посасывая и помогая себе свободной рукой. Это чувство, когда там внутри уже не пусто, но и не очень приятно — вызывает широкую гамму чувств и желаний. Накахара хочет того, что его ждёт, однако липкое ощущение страха не покидает его сознание ни на секунду. Парень понимает, что ему не причинят душевную боль, только, возможно, физическую. Но сердце предательски учащается из-за нервов, хочется убежать от неопределённости. Пока в его голове борятся желание и страх, Дазай активно двигает пальцами, создавая лёгкие вибрации внутри тела любимого. Он старается максимально разработать анал под свой изнывающий орган. Он хочет взять Чую с самого начала, отыграться за то, как рыжий обращается с его сердцем. Любовь не позволяет этого: она, сволочь такая, сжимает и шепчет на ухо, что ему самому будет намного хуже. Его пальцы методично разрабатывают тесноту. Он видит, что Чуя подаётся навстречу движениям, а, значит, он правильное направление взял. Ещё немного, ещё чуть-чуть… Когда Накахара вскрикивает, одновременно выгибаясь в пояснице, Осаму выдыхает и наносит лубрикант на свой орган. Пока он его растирает быстрыми и четкими взмахами пальцев, губы и лицо Чуи подвергаются самым чувственным пыткам… Так называемая россыпь поцелуев, падающая на доступные участки лица, и истерзанные до крови губы уже просто принимают все это. Мозг Накахары кричит о помощи, а сердце готово отдаться порыву чувств. И вот, тот самый миг… Дазай подносит свой орган к аналу и, проведя пару раз по колечку мышц, пытается войти. Однако разработка не помогла в той мере, на какую рассчитывал Осаму. Как только головка прошла внутрь, Чуя вскрикнул и сжался. Дазай начал гладить низ живота парня и что-то шептать. Как только тот ослабил хватку, парень наклонился и, пытаясь создать видимость поцелуя, вошёл на всю длину, замирая. Вся гамма болевых ощущений была слишком ясно отражена на лице: алые щёчки, красные глаза и едва заметные капельки слез, собравшиеся в уголках глаз. И это не говоря о том, что его кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Зная характер Накахары, Осаму думал, что этот самый кулак ударит его по лицу, но рыжий терпел, разжимая ладони и хватаясь за плечи возлюбленного. Дазай потерял счёт времени, пока ждал ослабления хватки. Он даже и не думал о силе той боли, которая настигла его от такого сжатия. И вот, тот самый момент, после бессчетных, как казалось, попыток успокоить Чую, он смог себя отпустить. Парень мгновенно вышел из темницы, но ненадолго. Уже через долю секунды он снова вошёл на всю длину, но в этот раз одновременно с кровожадным поцелуем. И без того истерзанные, опухшие губы отвечали взаимностью и сами требовали большего, тянулись всем естеством. И получали всю страсть и любовь взамен. Первые толчки были смешаны с болью и даже каплями крови, что не могло не испугать бывшего мафиози, но он ничего не сказал своему партнеру. Он просто продолжал проникать в узкое и горячее пространство, ровно до того момента пока не услышал тихое от рыжего: «Да, туда!.. Именно эта точка! Я хочу ещё! Глубже, сильнее!» И Дазай не мог отказать в такой просьбе, ну никак не мог! Он старался сдерживать себя, что выходило очень плохо. Но, когда оба парня озвучили почти в один голос, что скоро достигнут апогея, Осаму ускорился максимально, сорвав все замочки и петельки. Он долбился в разработанное тело до тех пор, пока его белесая жидкость не заполнила презерватив, а через несколько минут и не появилась струйка покрывшая низ живота Дазая. Он сделал завершающее движение и вышел из Чуи, наполненный смешанными чувствами от любви до ненависти к тому, что все закончено. Не хотелось думать о том, что это действительно конец. И утром он, как всегда, поприветствует пустую постель, проведет пальцами по холодной ткани, а не по любимому лицу; зароется пальцами не в рыжие вихры и обнимет не любимое тело, а подушку. Но, когда Осаму открывает глаза после десяти часов, рядом с ним спокойно сопит Чуя, мило хмурясь во сне. И Дазай ничего не понимает, вскакивая с постели. — Я же не сошел с ума… Да? На его голос Чуя реагирует мгновенно, щурясь. И тут же улыбаясь. — Я люблю тебя. И никуда не сбегу. За ночь Чуя понял — не важно, что однажды Дазай его предал, уйдя с мафии. Сейчас он из раза в раз доказывал обратное. Осаму не сбежит, как прежде, не бросит его одного. И единственным, кто бессовестно пользовался любовью, делая больно, был сам Чуя. Он не хотел так. Он хотел поцелуи со счастьем в глазах, милые отношения и обязательно со счастливым концом. Или началом.