Пытки раритетом

      С некоторых пор печатные машинки перестали мне нравиться. Наверное потому, что за последнюю неделю я узнала об этих адских устройствах больше, чем лингвистику за долгие два года.       Парень, с которым я переписываюсь с самого утра, всё никак не унимался и доставал меня вопросами. Иногда до безумия странными, неуместными или простыми на самостоятельный поиск ответа.       «А какого она года?».       Видимо, моего ёмкого описания «пиздецки старая» ему не хватило.       Я выглянула из-за крышки ноутбука на злополучную машинку, скептично сверила её разобранное нутро взглядом и ответила:       «1970».       Надеюсь, дед в то время уже существовал.       Затем, вернувшись на вкладку ранее, скопировала ссылку на видео. Женщина в нём просто неебически мастерски мучает мелодию на пианино где-то первые полминуты. Затем, в комнату входит её препод и «прелюдии на пианино» плавно перетекают в прелюдии на пианино. Порно — по моим скудным меркам — отстойное, но вот это начало на рояле… ох, ну просто в душу запало.       Димас не заставляет себя долго ждать, отвечает почти через минуту:       «Ты ко мне обращаешься, как к спецу по музыке, или как к спецу по порно?».       Я ему отвечаю спустя ещё одно прослушивание вступления на клавишных:       «Мой интерес исключительно благовидный».       И в эту же минуту мне приходит новый этап нашего экспресс-теста на знание печатных машинок:       «Клавиши машинки под какой диаметр пальца рассчитаны?».       Дима тоже не заставляет себя ждать:       «Матерь божья, ты видела, что она на четвертой минуте мизинцами вытворяет? Всевышний, дай мне шанс замутить с пианисткой, им мелкая моторика не только в игре на инструментах помогает».       В этом весь Дима. Зря я понадеялась.       «Только о мизинцах и думаешь, извращенец».       «Простите?».       Чёрт! По банальным и очень избитым канонам перепутала чаты!       В дверь донеслось три флегматичных удара. И так напряженный момент подпитался этим неожиданным звуком. Ох, Агата, как же ты не вовремя. Опять ключи от квартиры со дна сумки лень доставать. Я раздраженно вышла из комнаты, аккуратно придержав дверь. Сквозняк уже не первый раз соблазняет её на нервное закрытие во все сто децибел. Поплелась в коридор, выудила из плаща свою отмычку и злостно вставила её в замочную скважину. — В следующий раз…       И на пороге стояла далеко не Агата, а Аронский, с очень подозрительным чёрным портфелем. — Привет, — смущенно произнесла я, прикрываясь дверью. — Ты же должен был завтра прийти.       Чёрт-чёрт-чёрт, я же выгляжу, как ебаное чудовище. Какого он на день раньше пришёл? — Мы договаривались на воскресенье, — переступая порог, произнёс Аронский. Я отошла к коридорному календарю, отчаянно вспоминая какое сегодня число.       Пальцы бегло пробегались по каждому числу календаря, пока он не накрыл мою блуждающую руку своей, и требовательно не направил её к ехидному «18, воскресенье».       А-а-а, как же всё некстати! Почему я вообще думала, что сегодня суббота?       Его пунктуальное величество уже неторопливо снимало обувь, пока я призраком стояла над душой. Весьма уродливым призраком, стоит заметить. В пижамных шортах, майке и с… бигудями. Ну прямо по всем канонам вульгарного ретро, чёрт его дери. — Где печатная машинка? — У меня в комнате.       Он безошибочно, немым взглядом определил нужную дверь. Удачливый, жесть. Я своевременно вспомнила, по каким причинам туда нельзя пускать влюблённых в тебя людей. Обогнала движимую скалу в коридоре, протиснувшись между ней и стеной, преградила путь. — Только это, мне бы переодеться. — Да, а то холодно, — ехидной улыбкой ответил Аронский, проходя мимо.       Ой, да пошёл ты.       Приводить его в свою комнату было пыткой номер два. Она полностью отвечала моему внешнему виду таким же вульгарным беспорядком, что встретил нас на пороге: у кровати натюрмортом стояли бутылки из-под пива, минеральной воды, колы и рома. Одежда, своей массивностью походившая на тело мёртвого человека, безвольно свисала на стуле, а на столе — разобранная кое-где печатная машинка и заляпанные чернилами салфетки. Ну и, как окончательный приговор, ноутбук на той самой четвертой минуте, которую мне злоебаный Дима рекомендовал лицезреть. Благо, второй восхваленный талант пианистки закрывал открытый чат. Хоть какая-то польза от этого покупателя: с первого раза не сразу догадаешься, что там под нашим раритетным дискурсом. — Было бы классно, если бы ты подождал в коридоре.       Я неловко взобралась на постель, перед этим одной ногой отправив весь «алко-натюрморт» под кровать. Оказавшись уже на кровати, второй ступней опустила крышку ноутбука. По ту сторону комнаты, спрыгнув с кровати, в охапку сгребла всю одежду и открыла шкаф, пытаясь их познакомить, а затем одним взмахом руки отправила все салфетки в корзину. Аронский, с садистическим удовольствием наблюдавший за всем этим, едва ли не захлопал, когда я закончила приводить комнату в порядок.       Я смущенно пропустила его к очищенному стулу, сложив руки на груди. — Вижу, ты уже её разобрала, — с улыбкой ответил.       Спасибо, что не стал никак комментировать весь этот хаос. — Да. Думала, там просто проблемы с чернилами. Потом заметила, что вставленные на место клавиши не работают. Ну и каретка. — Понятно. — Принести инструменты?       «Спросила Алиса, снимая майку». Гений, раньше не додумалась об этом спросить? — Я взял свои, — Аронский, как истинный интеллигент, подглядывать за моей обнаженной спиной не стал. А жаль, думаю, после секса он был бы более благосклонен чинить мне всякие вещи. — Можешь пока приготовить кофе?       Ты что, правда сюда пришёл старье чинить? Даже не знаю, вызывает это уважение или негодование. Ох, ладно, кофе так кофе. — Сейчас, — выпутывая последний цилиндр из волос, ответила я.       Стрёмно его одного в комнате оставлять. Вдруг, у него руки длиннее моих? Хотя любовников в шкафу у меня не особо много, так что я ушла на кухню. Охуеет от моей искусности по кофеварению. Я отлично усвоила каноны кипятка и жонглирую горячей водой не хуже факира с факелами. — Спасибо, — прозвучало после того, как кружка опустилась на стол рядом с его рукой.       Я обвела взглядом уже прилично разобранную машинку, и нехотя вернулась к ноутбуку. Не отказав себе в удовольствии провести по волосам ремонтника, хе-хе.       «Похоже на какую-то хитровыебанную версию арии куклы из оперы «Сказки Гофмана». И если её переписала эта же пианистка, то это не порно, а целая трагедия».       Цель свою Димас дотошно выполнил за время моего отсутствия. Осталось объясниться перед фанатом машинок. Ох, чувствую, задача будет не из легких.       «Не знаю, как вам хватает наглости обращаться так с покупателем, но считаю нужным сказать, что их в определенный момент времени начали изготавливать исключительно для женщин! У девушек пальцы сравнительно меньше, поэтому это очень важный вопрос!».       Так и тянет ему написать «уймись, твоим пальцам хватит». Что-то мне совсем не улыбается измерять ещё диаметр клавиш. Я, исходя из собственного опыта, кратко ответила:       «Под шкаф они свободно закатываются».       И, предчувствуя ещё одно негодующее сообщение, на всякий закрыла ноутбук.       Вернулась в компанию за столом, перед этим уложив волосы лаком. Села у него прямо под боком с зеркальцем и косметичкой. На вспомогательную табуретку, очистив её от всех пяти кружек. — Ты одна дома? — всё ещё шаманя над машинкой, спросил Аронский. — Да, — а вот такие вопросы мне нравятся. — А что? — Ничего, — он, кажется, усмехнулся. — А что не так с кареткой? — Она не двигается. — До поломки было так же? — Не знаю, — закончив со стрелками, ответила. — Думаешь, я на ней конспекты царапаю? — Проигрыватель ты же слушаешь. — Я эстет, а не мазохист. — Одно другому не мешает.       Проецирует свои мечты на меня, что ли? Такому-то лингвосадисту определенно нужен один сабмиссив. За спиной запищал ноутбук. Похоже, прилипчивый покупатель решил уточнить ещё диаметр пустоты под шкафом. Я замерла с помадой у губ, размышляя над необходимостью подходить. Решила воспользоваться текущим окружением прагматично. — Кстати, не знаешь, какого она года? — взмахнула рукой с помадой в сторону машинки. — Нет. — Ну хотя бы приблизительно, — закончив, уложила испачканные подводкой руки Аронскому на колени. — Где-то семидесятые года?       Ну а хули ему станется? Он и так в чёрном. — Если ты про девятнадцатый век, то да, — Аронский смущенно нахмурился. — В семидесятые их уже делали из пластика. А это чистый металл.       Ох, ебать! Дед-то, ещё больший хламовщик, чем я. — И много такая стоит? — Порядком, — он откинулся в кресле, потянулся к кофе. — Если будет абсолютно рабочей. Сломанные стоят меньше.       Я убрала все ненужное с колен, спросила: — Сколько с меня за ремонт? — Не знаю. Требовать с тебя что-то, кроме денег, до комиссии нельзя, — вальяжно растекшись в кресле от кофе, насмешливо озвучил Аронский. — А деньги мне не нужны.       Ну вот как можно говорить, что тебе не нужны деньги? Сущность человека состоит из бесконечной жажды этого невосполнимого ресурса. Конечно, я не самую уникальную часть ответа мучаю в мыслях, но это уже лучше обсудить вслух. — Я могу расплатиться после комиссии, — я села на стол у отдыхающей печатной машинки. — Называй валюту.       Мой голос делал предложение совсем не будничным. Скорее, интимным, пронизанный намёками. Аронский вернул кофе аккурат в компанию моей правой руке, укладывая предплечья на подлокотники. Ему подобный нарратив диалога не пришелся по душе. Будто что-то сомнительное, неправильное засквозило в переулках разговора. — Что? — Раз уж мы в отношениях, давай заранее договоримся, — на подлокотниках его рукам оказалось неспокойно, они вернулись на стол по бокам от меня, — не делать секс разменной монетой. Это крайне деструктивная и плохая привычка.       Его открытая просьба меня морально раздела, я смущенно раскраснелась, о чём прокричало зеркало за спиной Аронского. Моя ладонь спасительно накрыла пунцовую щеку, а что самое ужасное — я даже не знала, что ответить на такое. — Я имела ввиду… — Если тебе будет что-то нужно — просто попроси. Разумные просьбы мне не трудно выполнить и безвозмездно. — Слушай, да не то чтобы я… мне эта печатная машинка даже… ну…       А-а-а, боже, что сказать! Я сильно жестикулировала, а эти беспокойные руки озадачили серьёзного Аронского. Он поднял на меня вопросительный взгляд и он отрезвляюще подействовал на язык, запутавшийся в словах. — Ты сильно утрируешь. Это же просто… как игра.       Ох, а думалось, что после начала отношений мне уже не будет неловко. — Да, пока всё происходит в рамках взаимности, — он отвёл взгляд, но быстро его вернул. — А когда это происходит не в рамках взаимности — трудно понять. — Я не буду, — ох, как же сложно об этом говорить не краснея, — я не буду предлагать или соглашаться на близость, если не чувствую влечения. Я вообще про другое. — Это про что? — широкие ладони скользнули по столу дальше, заключая меня в самую смущающую ловушку на свете. — Не знаю. Пять минут страстных поцелуев ещё релевантны в качестве оплаты?       Чёрт, какую же пустулу смущения он ненароком мне вскрыл. Аронский поднял брови, оставил пару секунд, видимо, договорить, оправдаться, сказать, что это такая шутка. Я стоически паузу перенесла, и он начал обдумывать моё крайне серьёзное предложение. — После комиссии, — его внимание переключилось на машинку, но меня надоевшим «после комиссии» со стола не изгнать.       Я мучительно перетекла с угла стола к нему, под тяжелый вздох и обнимающие сквозь раздражение руки. Кажется, скоро это «после комиссии» будет распространяться ещё на такие соскальзывания на колени. — Ты говорил, нельзя пересекать уже установленную дистанцию, — я обвила его лицо ладонями, приподнявшись на один уровень глаз. — Целоваться можно. На этом дистанция началась. — Знаешь, почему нельзя? — моментально спросил Аронский. — Почему? — Потому что пять минут страстных поцелуев невозможно не закончить тем, что комиссия уже запрещает, — уверенно проговорил, будто это неопровержимая аксиома.       Мои ладони он не убирал, железно демонстрировал, что его такими проникновенными жестами не искусить. Мы ещё секунды три играли в высокомерные гляделки, пока я не сдалась, не опустила эти щупальца ему на плечи, в тандеме со лбом. И судя по тому, как глубоко он вздохнул, у меня есть шансы добить этого этического монстра со второй попытки. — Я закончу, — смело подняла голову и боевой дух, хлопнула по подлокотнику, будто это второе убеждение.       Аронский скептически подпер голову рукой. Да, что-то из должника я плавно трансформировалась в навязчивого рекламщика. На моей стороне была всецелая уверенность: она ощущалась в равномерном дыхании, оставшемся взгляде. Лежащая на бедре ладонь поднялась чуть выше. Этот дух согласия материализовался в воздухе, от него немели пальцы. Я проморгала нахлынувшее возбуждение, неуверенно поднимая ладонь в воздух.       Он её перехватил за запястье, хотел меня притянуть, но вот. Ну, конечно. Теперь в дверь стучится уже точно Агата.       Я устало упала обратно на плечо. Моё запястье оказалось свободным для ожидаемого похода в коридор с последующим открытием двери. — Может, не открывать ей? — грустно пробормотала, ему в воротник. — Глядишь, уйдет навсегда. Два зайца одним выстрелом. — Иди открывай, — устало скомандовал Аронский.       Я слезла с его колен уже на ковер, нехотя поплелась к главным вратам. Когда открыла двери, Агата суматошно копалась — вот так сюрприз — в днище сумки, похоже, в поисках того самого ключа. — О, а я опять найти ключи не могу, — она подняла на меня взгляд, заканчивая поиски сокровищ. — Спасибо, что открыла. — Да пожалуйста, — недовольно пробубнила я, уже разворачиваясь к своей комнате.       Но стоило преодолеть центр коридора, Агата снова заговорила. На сей раз нервным шёпотом. — Стой, у нас что, гости? — она подняла на свет локоть плаща Аронского. — Да-а, — я неловко завела руку за голову, — типа ремонтник.       Выдав весьма расплывчатое описание этого самого инженера пишущих машинок, вернулась к себе в комнату. Тот самый ремонтник немного охладел на интимное, и даже взгляд не поднял, стоило двери заново открыться и чудом не хлопнуться от жуткого сквозняка. Так что я, первым делом, подошла к ноутбуку, сомневаясь в готовности продолжить экзамен по механике. Села, перетягивая компьютер к себе на колени.       Агата не была бы Агатой, если бы не нырнула в недра моей комнаты. Без стука, без вежливого покашливания или хотя бы имитаций звуков птиц, не знаю. Я, уже наученная её непосредственным жестам, успела тяжело вздохнуть и беззвучно провыть в потолок, едва заметила плавное движение ручки вниз. Дверь неуверенно отворилась через две секунды. — Здравствуйте, — суетливо обратилась возникшая в косяке Агата к Аронскому. — О, вы пришли чинить печатную машинку? — Доброе утро, — лучезарно ответил «ремонтник». — Верно. — Мне так жаль, это я её сломала, — начала оправдываться Агата, а у меня едва глаза не закатывались от каждой секунды, что она пребывает в моей комнате. — Давайте я заплачу за ремонт. Так будет лучше. — Нет-нет, не стоит, — я моментально поднялась с кровати. — Мы уже договорились об оплате.       Аронского двузначность диалога веселила, он едва удерживался от ответов. Агата его усмешку не замечала, копалась в кошельке. Так что я закрыла ремонтника спиной, больно врезавшись в его стул на отходе. — Ну что ты, мне же не сложно. Сколько стоит ремонт?       Я смущенно вздохнула, стрельнув взглядом себе за спину. Аронский с улыбкой протирал от пыли ещё не вставленные клавиши. Похоже, придумать честный, но приемлемый ответ на такой вопрос сложно даже ему. — Я заплачу, — я всё-таки сделала рывок к двери, пытаясь выдвинуть её суетную с комнаты, как неподъемный шкаф. — Не надо сюда заходить. Иди занимайся своими делами.       Агата растерялась перед моей самостоятельностью. Нервозность второго человека в доме её, похоже, озадачивает. — Ладно, но предложи молодому человеку хотя бы выпить чаю на кухне, — донеслось потусторонним голосом за закрытой дверью. — Я пока его сделаю.       Я только хотела одновременно сказать «не надо» и расслабляюще выдохнуть, как голос подал Аронский. — Я закончу и обязательно приду, — обратился он к двери.       Я негодующе планировала взмахнуть руками, но он более серьёзно обратился ко мне. — Ты зачем с ней так грубо?       Я вспыльчиво перешла на предлагаемый шёпот. — Ну а чего она с первого раза не понимает? — Будь терпимее, Алиса, — то, как недовольно он говорил, меня немного расстраивало. — Она и слова плохого не сказала. — Ну ты прямо напрашиваешься, чтобы я вам с отцом организовала встречу. Приду на неё и тоже буду говорить «Чего ты такой раздражённый, он тебе и слова плохого не сказал». — Я ему никогда не дерзил. И ты не начинай матери.       Я негодующе оперлась спиной на спинку стула, сложив руки на груди. Аронский тяжело вздыхает, без мгновения разочарованно. Мне самой стало стыдно за своё поведение, я отвела взгляд на открытое окно.       Его руки шаманили над кареткой. Я всё-таки оборачиваюсь на действо, когда он произносит: — У неё такой хороший цвет. Чёрно-золотая, — он гладко провел ребром ладони по сохранившемуся блеску машинки, аккурат к сломанной каретке. — И лак почти без царапин. Ты Грише её собираешься продать? — Нет. Он сказал, что аппарат безынтересный и так дорого его не возьмет. — Гриша тебя дурит, чтобы сбавить цену. Скажи, что ты или продаешь её за назначенную, или она уходит другому человеку.       Вот ведь Иуда. Продал деда, конечно, за оплату поинтереснее тридцати серебряников. А я ведь, пообщавшись пару дней с винтажными сумасшедшими, почти не поползла на коленях обратно в Итальянский квартал. Дед тоже хорош: наивного на рыночные отношения человека за нос водить своими карточными замашками. Та ещё ослепительная жаба. — И ты уверена, что каретка сломана?       Он пробует понажимать на клавиши, и аппарат немного дергается. Конечно, признаки жизни он подает, только вот шевеление каретки никак не означает, что она готова писать. — Как видишь.       Его мой ответ не устраивает. Аронский зажимает одну клавишу. Руками пытается нащупать что-то в боковой части корпуса. Его пальцы, найдя искомое, неуверенно поднимают левый рычаг вверх. Каретка, лишенная свободы несколько лет, сразу смещается вправо, с наверняка добротным желанием попортить какую-нибудь бумагу. Я удивленно отстраняюсь, не убрав руки с плеч ремонтика, и её спаситель сразу поднимает голову. — Да работает она, — со смехом говорит Аронский в голый локтевой сгиб. — Просто находилась в фиксаторе для переноски. Развела тут панику. — Ну а на что ты надеялся, спрашивая у меня, сломана ли эта допотопная техника? — Здравого наблюдения, — серьёзно отвечает механо-фокусник, затем возвращается к дополнительной проверке своих трудов. — Давай проверим клавиатуру. Достань мне лист бумаги.       В руках шуршат страницы, достаются они со стопки на верхней полке. Он возвращает чернильные ленты, вытирает руки о полотенце, что я заботливо вытащила ему полчаса назад. Вставляет бумагу под полосу каретки. Неприятно хрустит пальцами, из-за чего морально плохо становится. — Называй какую-нибудь панграмму, — с ожиданием просит Аронский. — Чё называть?       Он явно разочаровался в моих лингвистических знаниях. Ну вот, буквально секунду назад. — Предложение, в котором есть все буквы, — с усталой улыбкой поясняет. — Как ты вообще на повышенную стипендию на первом курсе вышла?       Я раздраженная и возмущенная молчу пару секунд, затем произношу: — А ещё хорошо бы уметь всем на зависть чётко и наглядно писать буквы и цифры. Твёрдый знак.       Он хмуро и непонимающе оборачивается, потому что после моего раздражённого цоканья языком это выглядит, как непонятный укор. Или стремительный уход в шизофазию. В любом случае, суть сказанного без моего пояснения ему в голову не приходит. — Вот тебе панграмма, — делаю приглашающий и витиеватый жест к печатной машинке, а заодно выебистый акцент на новоприбывшем в словарь термине. — Что-то новое. Ты, что ли, придумала? — Да, — делаю невпечатлённый вид я очень пафосно. — В седьмом классе.       И пусть только попробует ещё усомниться в моём интеллекте. На такие мысли моральное право имеет только этот интеллект. Аронский не сразу возвращается к аппарату, подпирает голову рукой, удивленно смотря на меня. Я уже который раз краснею, сама от него отворачиваюсь, снова облокотившись на спинку стула. — Алиса-Алиса, — моё имя звучит очаровательно, он улыбается, принимается печатать. — Что ты делаешь? Я же без кольца к тебе пришёл.       Ну хватит! Хватит меня смущать! Обычного «ладно, не такая уж ты и глупая» мне бы с головой хватило!       Я нервозно укладываю руки на груди, невидимо уговаривая себя не утрировать шутку во что-то серьёзное. Хочется посмотреть, в порядке ли клавиши, и это желание прямо искушает. Аронский через пару секунд заканчивает, по звукам — достает из машинки лист, и ещё через мгновенье этот белоснежный прямоугольник протягивается мне со словами «готово».       Там светило «А ещё хорошо бы уметь всем на зависть чётко и наглядно писать буквы и цифры. Ъ.» и цифры строчкой ниже. Круто, что он реально её починил. Обычно такие невключённые в своё занятие люди либо не доводят дело до конца, либо доводят с разительными погрешностями.       Аронский расслабленно протирает лицо, сняв очки. Смотрит без них на меня, похоже, вспоминая, что хотел сказать ранее. — Я подумал об оплате. Возьму с тебя хорошее поведение перед матерью. Понежничать ты и без дополнительных условий хочешь, — отклеивает меня от стула за запястье и выводит из комнаты. — Пойдем на чай.       Дверь в самый последний момент успеваю замедлить от сквозняка кончиками пальцев. — Нельзя выдвигать оплату после оказания услуги, — заговорила, как настоящий юрист. — Какой кошмар. Подай на меня в суд.       У меня невольно глаза закатываются, мучительно искажается лицо от неловких образов дальнейших бесед. Я за ним тащусь абсолютно безвольно и не очень радостно. Мне и одной с ней западло на кухне сидеть, а тут ещё постоянно смущающий любовник. Наказание, что надо. — О, вы всё-таки пришли, — спрашивает Агата, убирая свои документы в сторону. — Удалось починить машинку? — Да, — размеренно отвечает Аронский, добавляя в поставленный чай сахар.       Меня от унылой атмосферы невольно покачивает, и всё кажется, что вот-вот на стол упадет голова. И круто, если как-то летально. Или хотя бы травмирующе. Они забудут свои светские диалоги и начнут суетливо копаться в аптечках и вызывать мне скорую.       Охуенный план, — говорю я себе, мучительно проводя ладонью по лицу вниз. Где все те студенты, что ему постоянно звонят? Кутят, конечно, неучи мерзкие. Воскресенье же. — Алиса? — Агата и мне предлагает сахар.       Раздраженно выдыхаю, последними силами отговаривая себя от простого ухода в комнату. — Я пью без сахара, — чеканю ей каждое слово, которое не раз повторяла раньше.       Выглядит нейтрально, но этим только больше пугает. Аронский недобро смотрит на меня, и внутренним рукам всё-таки приходится отворить крышку секретного резервуара с законсервированным терпением. — Но спасибо за предложение. — Не за что, — Агата опасливо убирает сахарницу, и от греха подальше говорит не со мной. — У вас знакомое лицо. Мы нигде не встречались? — Мой отец работает в академии профессором. Нас часто путают. — Точно, — просвещено тянет Агата. — Вас случайно не Аронский зовут? — Верно. Александр Аронский.       У меня сейчас нить слюны изо рта потечет. Из них можно прямо вечный разговорный двигатель делать. Неужели не хочется о чем-то крутом вести беседу? Деградация образов одежды, кошмарное влияние Советского Союза, не знаю, глобальное потепление? Ты же философ, Аронский. Задуши этого несчастного юриста диалектикой Гегеля. Она у несмышленышей только на первом курсе, и зная о возможностях Агаты в абстракт, она её тлетворно списывала. — Уж не думала, что сын выдающегося профессора будет работать ремонтником, — она сдержанно усмехается. — Простите.       Аронский мучить её теми высокопарными разговорами и не думал. Видно, эта «привилегия» только мою душу оскверняет. — Я не работаю ремонтником, — снисходительно ответил Аронский.       И недобро зыркнул в мою сторону. Что, мне тебя своим парнем с ходу представлять? Хочешь, чтобы у неё сердце отказало? — О, даже так, — Агату это очень озадачило. — А кем вы работаете, если не секрет? — Я преподаватель. — В академии?       Вопрос очень дурной, по объективным меркам. Прямо в духе Агаты. Аронский замолк на долгую секунду. Удивлялся то ли её несообразительности, то ли ужасной невключённости в мою жизнь. — В университете, — его из оцепенения вывела трель телефона, в который он спасительно заглянул, — на факультете лингвистики. Я преподаю у Алисы.       Последнее он сказал, видимо, адаптируясь к невнимательности Агаты. Вышел из-за стола со словами «прошу прощения» и ответил на звонок. Я побитый кусок пыли напоминала, сидя так статично и бледно. Агата пристально и недвижимо следила за его удаляющимся силуэтом, и едва Аронский вышел с кухни, громким шёпотом заорала: — Он твой преподаватель?       Боже, а что с ней будет, когда она про комиссию узнает. — Да, — я неловко развела руками. — Боже, а у нас такой бардак в квартире, — она схватилась за голову. — Почему ты мне вчера не сказала, что к нам твой преподаватель придет? Я бы приготовила что-нибудь, пообедали бы в гостиной.       Как, оказывается, хорошо, что я только сегодня вспомнилась его существованием. Она после полученных знаний о прибывшем госте очень нервной, суматошной и резкой стала. Той минувшей сдержанности, правильных слов уже даже в тени не встретишь. — Что ты себя ведешь, будто к нам домой бог пришёл, — шёпотом выпалила я. — Он машинку прибыл чинить, а не говорить про мою успеваемость. — Ну всё равно. Никогда не знаешь, как оказанное гостеприимство спасет тебя. Вот, допустим, не сможешь ты на экзамене… — Всё, помолчи, — я взмахнула ладонью и она, на удивление, утихла.       Аронский по симметричной красоте в эту же секунду возвращаться не планировал, и Агата расценила моё предложение тишины весьма краткосрочным. — Это вообще не является нарушением правил? Преподавателям можно приходить домой к студентам? — Лучше задай этот вопрос ему. Из нас двоих, он в комиссии по этике подрабатывает, — раздраженно ей ответила.       Агата прозренно согласилась, возвращая ладони на стол. Но что-то спокойствия в ней совсем не ощущалось. Дверь на кухню открылась. Аронский вернулся на своё прежнее место, к новому сожалению Агаты, прямо напротив неё. Меня — мирно сидящую по левую руку — он тоже сверил взглядом. Похоже, пытается понять, не грубила ли я этой прелестной женщине в его отсутствие. Я тоже заёбанно начала таращиться ему в глаза, подперев голову рукой, и он наконец отстал. — Мне через пять минут уже нужно будет уходить. Поэтому простите, что не могу остаться подольше. — Я всё понимаю, работа, — отмахнулась Агата. — Мне так неловко, что я вас считала ремонтником. Стоило сначала расспросить о работе. — Полагаю, это не ваша вина, — сдержанно проговорил Аронский.       А я мрачно поднесла чашку к губам. Может, свалишь пораньше на милость? — Кто, вас, кстати обучил механике? Отец? Эйб Тененбаум? — Отец в механике ничего не понимает. А с профессором Тененбаумом я, увы, был едва знаком, — ему, похоже, действительно жаль. — Мой наставник работает в антикварной лавке Итальянского квартала. У него со временем начало портиться зрение, так что я стал помогать с инвентарём магазина. — Вот как, антикварные лавки, — укоризненно зыркнула Агата, наученная моей падкостью на такие магазины. — Полагаю, вы пришли, потому что вас попросил наставник? — Нет, я пришёл сюда, потому что меня попросила Алиса, — дружелюбно поправил её Аронский.       Я возмущенно отклеила лицо от рук. Ну и зачем ты ей логичную картину мира ломаешь? Она только-только связала наше пересечение, как единственно-приемлемое, а ты снова заставляешь её сомневаться. — Слушайте, пять минут уже прошли, — голубым фоном встряла в их беседу. — Прошу прощение за вопрос, — Агата подняла ладони вверх, — разве преподавателям можно брать деньги со студентов? Даже за оказанную услугу. Это не выходит за рамки? — Это определенно выходит за рамки, — на тебя вообще надеяться нельзя, Аронский.       Я мучительно накрыла лицо руками, чувствуя, как оно полыхает из-за стыда. Смотрела на них через щели пальцев, понимая, к чему идёт этот разговор. А он неизбежно идёт к очень неловкому знакомству в новых ролях, к которым я ещё не готова. — Может, тогда лучше мне заплатить? Надеюсь, это не будет противоречить деонтологическим законам университета. Этика и право такие разные вещи. — Да, пусть она заплатит, — одобряюще взмахнула рукой.       Аронский хмуро скользнул по мне взглядом. — Я не стану брать деньги за ремонт. Не переживайте. — Любой труд должен оплачиваться, — уложив подбородок на сведённые ладони, ответила Агата. — Алиса уже оказала услугу, за которую я ей помогаю, — улыбнулся Аронский.       Затем поднялся, поблагодарил за чай. Вышел в коридор. Я тенью ускользнула за ним, удивляясь тому, насколько удобоваримо прошёл разговор. Агата с кухни удаляться не спешила. Похоже, ошарашенно размышляя над характером услуги, которую такое неспособное существо вообще может оказать. Ну и ушла в себя.       В коридоре я до тесноты прикрыла дверь и перешла на очень тихий шёпот. — Я думала, будет хуже, — незыблемо призналась, подперев спиной дверь. Стала немного раздражённой. — Ты прямо по краю ходил! Ещё минут пять разговора — и всё, поминай как звали. Вообще меня не жаль. — Не утрируй. Она человек абсолютно безобидный, — мягко закончил Аронский, натягивая ботинки.       Продолжение мне трудно было придумать, я раздраженно стучала ногтями по дереву, перебирая все мысли. Когда он выровнялся по вертикали, вытягивая свой плащ из шкафа, я его спросила: — Если хочешь, можем прогуляться. Я тебя проведу.       А то вдруг он ещё в еловом кошмаре заблудится. Хотя судя по сосновым иголкам на коридорном ковре, через него он сюда и добирался. — В лесу с утра совсем чудесно. Тебе повезло с районом.       Я в ответ на его слова сомневающееся застыла с рукавом плаща. Аронский ответил более прямо: — Давай, — забавно покрутился на месте, снова обратился ко мне, — и, будь добра, верни ещё инструменты.       Я кивнула, по пути подхватывая свои туфли и верхнее. Сквозняк вероломно обрадовался моему возвращению, хотел в завершение хлопнуть дверью. Но я её в который раз бережно поймала за ручку в самый последний момент. Заново осмотрела комнату: печатную машинку, накрытую листом бумаги, ноутбук на кровати.       О, пока не забыла. Надо ответить покупателю. А то он там, наверное, извелся на ожидание.       «Слушайте, это никуда не годится. Вы тратите и моё, и своё время. Если вы не намерены отвечать на вопросы, лучше сразу об этом сказать».       У меня глаза закатываются от его дотошности. Я ему скоро набираю:       «Все известные мне параметры машины уже указаны в описании. Если вас интересуют какие-то экстравагантные детали, рекомендую приехать, осмотреть и купить вещь для личного ознакомления».       Я подошла к столу, собирая все отвертки и другие инструменты обратно в чёрный чемодан. Даже оттерла некоторые от чернил и пыли. Защелкнула этот стрёмный чемодан, и хотела уже уйти из комнаты. Едва отворила дверь, на ноутбук пришло новое сообщение. Похоже, моего ответа человек покорно и долго ждал.       «Она же чертовски дорогая! Вы правда думаете, что её разумно покупать за такую цену?».       «А вы вообще собирались её приобретать?».       «Если вы сбавите цену вдвое — я об этом обязательно подумаю».       В этот раз сквозняк, отображая моё внутреннее негодование, с чудовищной силой захлопнул дверь.