In your eyes

Хванун стоит на крыше совершенно один, облокотившись локтями на перила и свесив голову вниз, позволяя мокрому снегу падать на макушку. Снег тает непозволительно быстро — Хвануну не удаётся разглядеть узоры снежинки — она превращается в воду, не успевая коснуться руки. Холодно, но он продолжает собирать ладонями падающие ледяные хлопья, и даже дрожь в теле от мокрого ветра уже почти не отвлекает его. За считанные дни до Рождества он чувствует себя странно, будто совершенно точно должно что-то произойти. Календарные дни летят, низ живота сводит от необъяснимого предвкушения чего-то особенного, но ничего не происходит. Ничего не происходит, а времени остаётся всё меньше, и меланхолия из-за неоправданных ожиданий постепенно побеждает веру в волшебство. Почему-то именно сейчас, когда до нового года остаются считанные дни, появляется надежда на что-то светлое. От мысли об этом сердце начинает заходиться, а кулаки нервно сжимаются от страха, что этого не случится. Сильный порыв ветра заставляет съёжиться и укрыть шею в худи. Хванун тянет кофту за плечи вверх, стараясь спрятаться от противного задувания за пазуху, но она предательски сразу же спадает вниз, принимая прежнее положение и чуть ли не открывая ключицы. Холод, конечно, отрезвляет, но здравый смысл убеждает вернуться в тепло и хоть немного снизить риск получения воспаления лёгких. Хванун последний раз сгребает в руки уже вновь успевший упасть на перила снег, несколько секунд наблюдает, как он тает в ладонях, и вздыхает. Ему бы хотелось, чтобы снежные зимы в Корее не были столь редки. Он подносит покрасневшие от холода руки ко рту и дышит на них теплым воздухом, почти сразу же разворачивается, чтобы направиться к двери, и встречается с чужим взглядом. Они молча смотрят друг на друга и никто не решается заговорить первым. Хванун не знает, как давно за ним наблюдают и зачем в принципе стоило это делать. Судя по переминающимся ногам, наблюдателю становится так же неловко, как и ему, и Хванун раздумывает уже о выходе на другой стороне крыши. — Так и будешь стоять? — Ёнджо первым решается заговорить. Хванун чувствует себя ребёнком, которого отчитывают за плохое поведение, хотя в голосе Ёнджо нет ни намёка на злобу. Как и всегда. — Я как раз собирался уходить. — отвечает Хванун с как можно большим равнодушием и направляется в сторону двери, рядом с которой стоит Ёнджо, и видимо, ждёт его. Хванун подходит ближе и Ёнджо берёт его за запястье. Он поднимает их руки ближе, к лицу, смотрит на чужую ладонь с ужасом, тут же сильнее сжимая её, и распахивает свободной рукой дверь. Ёнджо рывком дёргает Хвануна на себя, заставляя буквально врезаться в него самого. Он ловит его за плечи одной рукой и придерживает дверь второй, чтобы не создавать лишнего шума глубокой ночью. Хванун, отчасти, всё ещё находится в своих мыслях, отчасти рядом с веющим холодом снегом, поэтому марионеткой подчиняется действиям Ёнджо, словно совершенно не способен думать и двигаться самостоятельно. Ёнджо снова касается рук Хвануна, но на этот раз берёт обе в свои ладони, крепко держит их и прижимает к себе. После этих действий, Хванун, всё же, немного трезвеет и поднимает взгляд, после которого Ёнджо тут же меняется в лице. — Твои губы ещё более синие, чем руки. — говорит Ёнджо, смотря на обветренные губы, отдающие синевой, — Ты вообще представляешь, как выглядишь? Тебя всего хочется закутать в огромное пуховое одеяло, обложить грелками и заставить пить горячий чай. Сколько ты там стоял? — Полчаса? — Хванун может только предполагать и отвечает почти вопросом на вопрос. Он совершенно не чувствовал времени, пока стоял на крыше. — Хочешь спать? — Не особо. Разговор не задаётся и ни один из них не может поддержать диалог. Хванун знает Ёнджо слишком хорошо, поэтому уверен, что никто не собирается его отчитывать, но, видимо, кроме этого, других слов для него он найти не может. Хванун и сам не может, а ещё чувствует этот взгляд в душу и всё равно ощущает себя виноватым. Не в его характере безрассудно поступать и не думать о последствиях, о том, как болезнь скажется на нём, на группе, а сейчас, кажется, к концу года настолько перегрузило голову, что эту тяжесть почти можно было ощутить. Он устал и выгорел. Еле слышное «пойдём» и Хвануна вновь тянут за руку. Легко, потому что Хванун слушается и идёт за ним, не задавая вопросов. «Не в его характере». Когда за ними закрываются двери лифта, то боковым зрением Хванун чувствует на себе взгляд Ёнджо, а исходящее от него беспокойство в воздухе почти можно ощутить физически. Хванун смотрит на него в отражении зеркала, стараясь сделать свой взгляд мягким, но сам ужасается от собственной пустоты и бессилия. Но, почему-то, Ёнджо кажется именно тем, у кого можно попросить защиты, поддержки, в которой он сейчас так нуждается, хотя и не хочет в этом признаться даже самому себе. Он сдерживается из последних сил, чтобы не показать слабость. «Не время и не место», — думает Хванун и почти успевает заткнуть своё сознание, мерзко добавляющее «не тот человек», но внутри всё равно успевает неприятно обжечь. Хванун не удивляется, когда за ними закрывается дверь от студии Ёнджо, и забирается на крохотный диван вместе с ногами, предварительно наступая себе на задники кроссовок и откидывая их в сторону, и одновременно стягивает с себя влажную толстовку, оставаясь в одной футболке. Пока Хванун подминает ноги под себя, устраиваясь поудобнее, к нему подходит Ёнджо и без слов протягивает свою широкую и тёплую худи, которую, видимо, он всегда хранит здесь на всякий случай. — И раз уж ты здесь, — говорит Ёнджо и нагибается, пока голова Хвануна тонет где-то в худи, одёргивает толстовку вниз и их лица оказываются напротив друг друга, — я записал кавер и ещё не уверен, буду я его выкладывать или нет, но ты должен послушать первым. Его слова почти пролетают мимо, потому что Хванун слишком — слишком — засматривается. Что, вообще-то, совершенно не в его стиле тоже, но он убеждает остатки рассудка, что слишком перемёрз и оттягивает рукава, зарываясь в огромную худи. — Если это кавер на Wham — Last Christmas, то я выполняю любое твоё желание. — внезапно говорит Хванун, когда Ёнджо уже сидит в своём продюсерском кресле и кликает по файлам. Ёнджо издаёт звук, более напоминающий то ли смех, то ли усмешку — Хванун не уверен, но почему-то начинает немного беспокоиться. Потому что зачем вообще. — Настолько уверен в себе или настолько хочешь как-нибудь развлечься, а мокрого снега за шиворотом тебе не хватило? — Просто всегда внимательно тебя слушаю, в отличие от тебя, когда говорю я. — Хванун старается ответить как можно острее. Он не знает, из-за родной студии ли это, в которой проведено много часов, или из-за человека рядом, или из-за всего вместе, но он, наконец, начинает чувствовать себя если и не лучше, то стабильнее. — А ты начал отогреваться, — Ёнджо делает ещё пару кликов, — только не думай о своём проигрыше и сосредоточься на песне. In your eyes I see there's something burning inside you Oh, inside you Хванун не может не узнать её. И голосом Ёнджо это звучит если и не лучше, то... Роднее. In your eyes I know it hurts to smile but you try to Oh, you try to В голове всплывают весенние воспоминания самого тяжёлого их промоушена. Расписание было невыносимым ещё до начала самих выступлений, с нескончаемыми интервью, подготовкой будущего контента для выпуска и бесконечными репетициями, ведь Хванун всегда брал ответственность за ошибки в хореографии на себя — не досмотрел, не справился, не объяснил. Однако, в таком режиме для него работать было уже не впервой. Разве что в нём родилась обида на то, что, в отличие от других мемберов, которые пишут тексты, он не получает ничего. Да, это отличный способ самовыражения и он благодарен за эту возможность агентству, но новость о травме Сохо ломает его. Идеально поставленную и выточенную хореографию нужно менять в кратчайшие сроки. You always try to hide the pain You always know just what to say «Мы справимся», — улыбается Хванун, чувствуя, как сжирающая бездна разрастается внутри. «Ничего страшного, всё в порядке» — говорит Хванун и жертвует своим сном, оставаясь ночами в зале для практики и пару раз там же и засыпая. I always look the other way I'm blind, I'm blind In your eyes, you lie, but I don't let it define you Oh, define you В одну ночь Ёнджо зашёл в зал для практики с таким выражением лица, которого Хванун, да и, наверное, никто в жизни не видел. Дальше воспоминания затуманены — ночи без сна давали о себе знать, и Хванун благодарит свою выносливость за то, что его не пришлось отскребать от сцены во время одного из выступлений. Он помнит только то, что Ёнджо говорил, что ему жаль, извинялся за то, что, как старший, безответственно пустил всё на самотёк, оставив Хвануна одного, а сам сидел в студии и занимался несрочной работой, пока Хванун еле дышал. И то, что этой ночью, когда всё окончательно было завершено и сон теперь не шёл от переутомления, Ёнджо лежал на полу в зале, подложив под свою голову эту самую худи, Хванун лежал головой на его животе, когда они слушали эту песню, и, кажется, держались за... — Хванун отмахивается от собственных мыслей. Его помутившийся рассудок это, определённо, додумал. — Идеально же? — поворачивается к нему Ёнджо, который всё это время смотрел только в монитор. — Уверенности тебе не занимать. — цокает Хванун. — Это ведь ты мне и сказал. — А? — Хванун приподнимает брови, совершенно не понимая, о чём речь. — А ты говоришь, что я тебя плохо слушаю, — Ёнджо встаёт со стула, подходит к Хвануну, задирает рукав и берёт за руку, ничего не объясняя, — Так тоже? Хванун алеет на глазах и в нём зарождается лёгкая паника из-за проскакивающей мысли о том, что предположение о держании за руки той ночью не было ложным. Ощущение действительно кажется до боли в груди знакомым, но для кого вообще в группе с таким тактильным Ёнджо оно может показаться чужим? Вырывая из мыслей, Ёнджо хватает второй рукой Хвануна за рукав и тянет на себя. — Да когда-нибудь ты уже перестанешь таскать меня за руки или нет? — Хванун возмущается, нехотя вытаскивает ноги из под себя, немного спотыкается, но всё же встаёт с дивана. — Да, — Ёнджо продолжает держать Хвануна за руку, — как только ты вспомнишь, что сам сказал мне, что я должен сделать этот кавер, сразу после того, как заставил меня петь, лёжа с твоей головой на животе. Как Хванун и думал, Ёнджо не просто так выбрал именно эту песню. Она безошибочно описывала того Хвануна и то, что чувствовал Ёнджо по этому поводу. — Желание? Ёнджо аккуратно отодвигает чёлку со лба Хвануна, наклоняется и еле касается губами в районе виска. — Просто не молчи, — Ёнджо кладёт свою голову на его, — Я расшибусь, но постараюсь помочь, ты же знаешь. «Знаю», — застревает у Хвануна в горле, но вместо слов он находит в себе силы только, зажмурившись, обнять руками всего Ёнджо и прижаться к нему всем телом. Он не знает сколько времени проходит, когда он всё же произносит куда-то в шею Ёнджо, щекоча дыханием: — А теперь говори настоящее желание. — Ё Хванун. Хванун думает, что Ёнджо был прав: если не помог мокрый снег за пазухой, то стоит попробовать нырнуть в лавину — что-то ему подсказывает, что Ёнджо совершенно не будет против, и он отстраняется. — Спасибо. — говорит Хванун и целует Ёнджо в губы. Хванун сразу же чувствует ладонь на своём лице, как большой палец мягко поглаживает его щёку, и как вторая рука обвивает его талию. — Кстати, — Ёнджо почти выдыхает в губы напротив и улыбается, — кавер на Last Christmas я тоже записал. Глаза Хвануна округляются и до него не сразу доходит, ради чего был прерван поцелуй, но после осознания он не может сдержать ответной улыбки. Он снова целует Ёнджо, находя в нём всё тепло мира, и позволяет себе мысль, что чудо, которое он так хотел найти и почувствовать, теперь не собирается его отпускать.