Действие III
27 января 2021 г., 22:41
III
— Этот чай отравлен, господа. Вы все скоро умрете, — сказала она. Сначала Ева хохотнула, потому что блефовала Агата хуже, чем Эдвард держал себя в руках. Но безмозглые девочки не добирались даже до спальни Чека — надо понимать, что отеческой привязанностью он тоже не разбрасывался. У Евы были шустрые мозги, она не боялась рисковать, и единственное, чего ей не хватало — это способностей к телепатии. Потому что план у неё уже созрел, а собрать парней, как маленькую волейбольную команду, положить им руки на плечи и проговорить последовательность действий не представлялось возможным. К тому же, в плане тоже были огрехи. Развилки. Тосты или яичница на завтрак? Кофе или чай? Триумф или очередная невнятная каша, которая не оставит последствий и не принесет удовлетворения? 911 или диктофон. Выбор на время, никаких чит-кодов, верный выбор или нет — Ева узнает только в конце. Сердце стучало под горлом, а руки дрожали, как перед прыжком с горы без страховки. Ей нужно было купить себе больше времени, нужно было, чтобы Эдвард ничего не запорол, а Эллиа выложился больше, чем на свои обычные сто процентов. Ева судорожно выдохнула и развернулась к Эллиа так, чтобы Агата видела только её подрагивающие лопатки. Когда она перевозила через границу свой глок, она его задекларировала. Бумаги остались в бардачке у Эллиа. Свой пистолет он не брал, а у Эдварда оружие было только химическое. Ева лично его прощупала перед выходом. Может, в некоторых местах она задержалась чуть дольше, чем требовалось. — Звони копам, — сухими губами прошептала она. Глаза Эллиа так и не оторвались от лица Агаты, но рука в кармане джинс едва заметно шевельнулась. Он профессионал. Он сможет. Он профессионал? Он сможет? Наберет вслепую цифры? А Ева что? Она-то справится? Еву будто током ударило, потому что рука Эллиа дернулась и замерла. Шведский номер полиции — не 911. Он не знал, какой. — Агата, очень-очень дебильно! — умоляюще выдавила Ева. — Очень-очень-дебильно! Хватит! — Ну что ты, Ева. Я только начала! Один-один-два. Сто двенадцать. От постоянного нервного напряжения живот Евы прорезало острой болью, и если бы после этого дня у неё вскрылся гастрит, она не слишком удивилась бы. Положить руку на живот или терпеть? Ева оглянулась уже на Эдварда. Он держался хорошо, но выглядел слишком спокойным. Так, будто только и ждал, чтобы схватить чужой пистолет и начать им размахивать — а этого допустить было нельзя. Не при копах. Ева кокетливо приподняла бровь и на секунду опустила взгляд на джинсы Кадогана. Пусть утро повспоминает и успокоится, что ли. Видеть чужую боль — боль Евы — Эдварду противопоказано, крыша тут же отъедет. Так что Ева стерпела. Полиция начинала запись звонка уже тогда, когда шел гудок. Эллиа что-то спросил у Агаты, и у него обозначилась жилка на шее. Почти незаметно, но произвольно — обычный их знак, если противники уже подготовленные, и до них доходит, что означают маленькие кивки. — Я не думала, что это можно не расслышать. — Что в этом чае? — с нажимом переспросил Эллиа. — Яд, — холодно хмыкнула Агата. — Я ведь сказала. Неужели ты не чистишь уши? С губ Эдварда сорвалась буква. Одна короткая, полная презрения и снисхождения буква "К". Еще момент, и она превратится в "Какой яд, дура". Заткнуть Эдварда или дать ему сказать? Времени соображать не было. Ладонь Евы сама взметнулась вверх, и она зажала Эдварду рот. Какой яд, какой яд. Агата-то скажет, не постесняется, но каковы шансы на то, что она назовет цианид? Потому что у Эдварда в маленькой пластиковой баночке, прижатой ко внутренней части рукава, был только цианид. Эллиа вытащил из кармана телефон, вслух назвал адрес Нильсенов и завершил звонок. Этого в плане не было, но особой роли не играло. Даже так, это пошло на пользу: Агата, переварив новую информацию, осталась сидеть совершенно невозмутимая. Только руки на груди скрестила. Она вполне могла позволить себе оплату ложного вызова и за чай тоже не волновалась, значит, в нем и правда ничего не было. Это во-первых. Во-вторых, Эллиа дал полиции достаточно времени на то, чтобы отследить источник сигнала и выключил телефон. Лишнего говорить все равно не стоило, но, по крайней мере, оговорки не пошли бы под запись. Оставалось самое очевидное. И самое сложное. Довериться Эдварду или сделать все самой? Ева ненавидела полагаться на кого-то, кроме себя, но сейчас было не время и не место для самоутверждений. — Эдвард, — Ева сжала его ладонь, но ничего воодушевляющего из себя выдавить не смогла. — Я верю тебе. А ты верь мне. С кухни Нильсенов тянуло чем-то вкусным, и Ева узнала утку в медовом соусе. Или какую-то другую птицу — здесь значение имел мед. Мед, засахаренные цукаты, конфеты, торты, джемы, просто, блять, кусковой сахар. Бабка испоганила ей всю жизнь, но... Но стоило ли оно того? Смогла бы Ева решиться? Потому что суд присяжных и любой судья, честно занимающий свою должность, единогласно скажут, что не смогла бы. Что даже предположить это — оскорбительно. Отвратительно. На время вывести бабку из строя или уничтожить её? Над этим Ева не думала, она уже давно это для себя решила. Эдвард поднялся с места и, смотря Агате в глаза, поправил рукав своей куртки на Евиной чашкой. Агата столько времени говорила им, что она загонщица, а не жертва... Как она после этого могла отвести взгляд? Эдвард выглядел пугающе реалистично. Как робот, упавший в область "Зловещей долины" или актер, забывший, что люди на самом деле заикаются и э-э-экают на середине своих реплик. Как Ева стреляла, так он двигался и говорил: без единой промашки и всегда ровно в десятку. Его истеричность и дерганость были чистыми, на сто раз перегнанными и лишенными любых человеческих примесей. Примерно как его цианид. Эдвард обошел стол, на момент навис над Агатой, и когда казалось, что он вот-вот потеряет равновесие, развернулся на своих вансах. Баланс и правда сбился, поэтому его неловкий взмах рукой и широкий шаг в сторону Эллиа смотрелись нечеловечески естественно. Он посмотрел на Эллиа сверху вниз, и Ева в реальном времени увидела, как её обязанности перенимают на себя другие члены команды. Подключить Эллиа или нет? Они колебались, и Еве пришлось подыграть. Она вскочила на стол и, лавируя между тонким китайским фарфором, зашагала к Эдварду. — Как ты смеешь! — взревела она. — Это эмоциональное насилие! Как ты смеешь ей это говорить, когда ты знаешь, что Агата невиновна? Она — моя подруга! Мы пели вместе песни "Тату", и я просто не позволю... Знаешь, что. Больше всего Ева надеялась на то, что Кадоган ей верил. Она спрыгнула со стола, схватила ближайшую к себе чашку и, пока Эдвард не успел опомниться, выпила залпом все содержимое. В комнате стало тише, чем когда Агата впервые сказала про яд. Ева тяжело вздохнула, но особых изменений не почувствовала. ...Времени было мало. Не потому, что цианид действовал, это-то мелочи. Эдвард рвано и коротко выдохнул, хлопнул ресницами и почти согнулся, будто его ударили в живот. — Ева. — Я сказала, чтобы ты доверял мне. — Ева? Он заплакал. Сначала обхватил ладонями лицо Евы, потом переместил руки на шею, на плечи, потом обнял, а когда понял, что никак этим не поможет, заплакал. Двадцать четыре года Ева была, — злая, жесткая, восхитительная — а теперь её не будет. Эдварда трясло, и это был первый и последний раз, когда он держал Еву в своих руках, но все равно не мог успокоиться. Эллиа сделал небольшой глоток, подал Эдварду чашку и, когда в неё сорвалось приличное количество неконтролируемых слез, раздраженно ткнул Кадогана кулаком в живот. Не как Еву, потому что у Евы в его понимании (несмотря на шесть её кубиков) было пузико, а пузико можно только осторожно трогать. От удара Эдвард дернулся, пролил треть чашки на футболку, но остаток влил в себя с иррациональной злобой и мстительностью. Эллиа не дожидался, решат его подключать или нет. Он подключился сам. И отлепил тяжело дышащую Еву от Эдварда и уложил её на диван. Она закрыла глаза, расслабилась и успокоила сердце так, чтобы оно билось ровно и спокойно, не перенося яд быстрее нужного. — Ну ведьма, — похвалил он. — Люблю. — Тролль, — с готовностью ответила Ева. — Тоже. Эдвард психовал, дергал себя за волосы и приближал свою неминуемую кончину, а Агата, кажется, начала понимать, что происходит. — Агата, — позвал Эллиа. Он наклонился к Еве, задрал её футболку и замер в сантиметрах от спрятанного за пояс штанов пистолета. — Ты понимаешь, что эти ублюдки сделали? — Нет, — прошептала Агата. — Ева! Ева, я— — Не дергайся, не надо. Тише, — выставив вперед ладонь, сказал Эллиа. — Кадоган, прижми уже свою задницу! Кадоган прижал и сел на подлокотник в ногах у Евы. — Агата. Феечка. Ты у меня умная девочка, и ты сейчас послушаешь меня. Дыши. Дышишь? — Да, — слабым от паники голосом пискнула Агата. — Умница. Я — твой свидетель, а свидетель — все, что тебе нужно. Ты мне веришь? — Да, — повторила она. — Вот и отлично, — широко улыбнулся Эллиа. По-доброму, обнадеживающе, и так, что после этой улыбки хотелось жить и верить в хорошее. Он расстегнул две нижних пуговицы, задрал рубашку и без паники, обернув руку тканью, вытащил из рукава Эдварда пластиковую баночку со следами цианида. — Они засадят тебя на всю жизнь, Агата, — будничным тоном заметил Эллиа. Пока он не разворачивался. — Даже если мы берем во внимание экстрадикцию и то, что тебя будут судить не в Норвегии, а в Англии, как гражданку... Ты призналась под запись. Тебе никто не угрожал, и ты не была в состоянии аффекта. Ты так это холодно чеканила, я аж... Эллиа не сдержал горького смешка, развернулся и подошел к Агате ближе. — Ух. — Ух, — бесчувственным эхом повторила Агата. Кажется, после короткой волны паники её затопила апатия. — Агата, я на твоей стороне, но если они умрут, а они оба умрут — это двойное убийство. По двадцать лет на каждого. Если они выживут... Выживут двое несчастных влюбленных, Агата. Оно тебе надо, судиться с ними? Но это погоды не делает. Убийство и покушение, тем более, такое успешное, по срокам особо не различаются. Но мы выберемся с тобой, куколка. Эллиа смотрел на неё ласково и тепло. — Правда? — одними губами спросила Агата. Эллиа накрыл её ладонь своей. — Нет. Когда Агата опомнилась, в её влажной ладони был зажат чистый от чужих отпечатков пузырек. Эллиа застегнул рубашку, проверил у Эдварда с Евой пульс и торопливо зашагал на кухню. Полиция выбила дверь, когда он, поочередно разжимая Эдварду с Евой челюсти, запихивал в них кусковой сахар.***
На заседание суда Эдвард приехал в инвалидной коляске — совершенно ему ненужной, но отлично выбивающей слезы из присяжных. Эллиа заботливо толкал коляску сзади, а Ева согласилась снять темные очки только на тот момент, когда давала показания судье. Она утверждала, что ненавидит плакать при посторонних, и действительно, глаза у Евы были красные. Эдвард и Эллиа знали, что на ней был надет черный комбинезончик от Гуччи, и без очков цельный образ развалился бы. К тому же, никакой здравомыслящий человек не стал бы смотреть прямиком на солнце. А уж на то, как Агату Харрис приговаривали к сорока годам лишения свободы — тем более.
