Юбка в клетку

"Она была как щенок: люби меня, люби меня, люби меня... И я полюбила..."

Это случилось, когда Костья нашла ее плачущую. Купер тогда на цыпочках кралась в комнату, после того как покурила на дальнем балконе. Покурила, согнувшись в три погибели, будто ей снова пятнадцать, и воспитательница поднимет вой, уловив запах дыма. Еще пару минут назад она умиротворенно выдыхала никотиновые кольца в звездное небо и хмыкала - «тоже мне, класс строгого режима». Когда тихо возвращалась той ночью, девчонки уже спали, и соблазн пройти мимо светящейся полоски под дверью ванной был велик, но она ведь слышала. Слышала, как Бэллка там плакала.  Малая вообще много плакала на проекте. Плакала, как и все они. Вытирала кулаками слезы, будто старалась вдавить их обратно, скулила, закрывала руками лицо или по-детски пугающе кричала на одной ноте. Но тогда Купер даже не узнала в тонких приглушенных всхлипах Бэллу, не умеющую прятать эмоции. Просто пошла на помощь, как пошла бы к любой другой, так плачущей однокласснице.  О-о-о, этот плач Костья узнает из тысячи. Так же звучала много лет назад она сама, когда зарывалась в дешевое одеяло со штампом в углу и тряслась от отчаяния и одиночества, стараясь не разбудить других. Это были звуки, которыми люди невольно пытаются маскировать треск чего-то разбивающегося внутри. И видит бог, она слишком хорошо помнит, что именно в ней тогда разбилось и не может склеиться до сих пор.  Когда Купер открывает дверь, в ее голове даже не мелькает мысль постучаться, и это, наверное, плохо, потому что моментально вспыхнувшая Бэлла отшатывается от нее, спиной вжимаясь в кафельную плитку. Костья выставляет вперед руки и медленно к ней идет, пока во взгляде девушки не мелькает узнавание. Купер успевает примерно тысячу раз проклясть и поблагодарить небеса за то, что здесь оказалась именно она, когда Бэллка почему-то начинает рыдать снова.  Костья совсем не умеет утешать. Поэтому молча притягивает ее к себе, и успокаивающе гладит вздрагивающую спину, пока всхлипы не начинают затихать. Кузнецова выше ее на полголовы, но так сжимается в ее объятьях, так доверчиво лицо на груди прячет, что у Костьи в очередной раз что-то внутри переворачивается.  Бэлла пахнет стиральным порошком и совсем слабо чем-то неуловимо детским, таким родным и далеким одновременно. От ощущения девчонки так близко мысли путаются и ускользают, не успев собраться в какой-нибудь разумный предлог уйти, избежать, поэтому Костья позволяет себе носом уткнуться ей в висок и по-доброму шипеть.  Она может назвать не меньше сотни поводов для слез Кузнецовой. Та может плакать из-за сегодняшнего занятия у психолога, из-за нахлынувших воспоминаний, из-за тоски по близким, плохого сна и черт знает чего еще. О том, что причиной может быть она сама, Костья старается не думать. Малую на проекте любят. Любит съемочная группа, любят их няньки-воспиталки, преподаватели, администраторы, ассистенты, любят девочки. Она их общий большой ребенок – бэйбик, мелкая, малая – кто во что горазд. Ей суют вечные сырки и сладости, просят о мелкой помощи, а потом умиляются, когда она по доброте душевной делает все, что попросят. Бэллка такого всеобщего обожания достойна, она открыта и совсем не умеет плести интриги, из нее энергия бьет ключом, она поддерживает всех и вся и часто-часто улыбается. Малая нравится буквально всем, кроме Купер. И именно это Бэллу явно не устраивает.  Знала бы она, что для Костьи слово «нравится» давно сменилось чем-то посерьезней… Они подрались на первой неделе обучения и Каспер, сплевывая на горячий августовский асфальт кровь, думала: «Ну она же самая младшая…». Она думала так и не била в ответ, только защищалась. Каспер поначалу даже старалась играть привычную для повзрослевшего детдомовца роль старшей сестры, наставляющей и оберегающей, но ее хватило ровно на сутки.  Бэллка просто не может быть сестрой. На разбитые коленки сестры, выглядывающие из под школьной юбки не хочется смотреть, а на Бэллкины хочется. Очень.  Купер даже сказать толком не может, что в ней не так. Девчонка же большая, неловкая какая-то, неуклюжая. Ей только восемнадцать, она постоянно хочет есть и смеяться, и Костье бы спросить - что ты забыла здесь - но шрамы на бледной коже и часто тухнущий взгляд говорят сами за себя.  Она бежала от нее до последнего.  Бэллка первая, кто сходу называла ее Костей и, не задавая вопросов, послушно повторяла «он», когда Купер так представилась. Потом она была первой, кто перешел на обращение «она», когда так через три недели обучения начала говорить о себе сама Костья. Она как будто поняла и приняла вообще все. Ни секунды не думая предложила Купер занять ее место в школе, как будто оно так просто ей досталось. Словно случайно сжимала ее пальцы и тут же убирала руку, не давая опомниться на еженедельных психологических тренингах, где они безуспешно играли в игру «всем привет, я хочу бить людей и не знаю, что с этим делать». Долго-долго водила пальцами по разрисованным Костьей панорамным окнам в общей спальной комнате, но единственная ни о чем не спросила.  Она каждым легким, всегда скрытым для остальных касанием ладони как будто просила: «не кусайся», совершенно неуместными шутками и пугающе нужными вопросами уговаривала: «разреши». Но у Костьи не заросли еще прошлые колото-ножевые, она не готова кого-то к себе подпускать, даже если в груди что-то замирало каждый раз, когда Бэлла на нее смотрела дольше трех секунд. Она ее слишком чувствовала, не прилагая при этом усилий, и это пугало. Купер не дала им обеим шанса. Отворачивалась - «ты не сможешь со мной», садилась дальше – «будет больно».  Но долго игнорировать Бэллку оказалось невозможно. Девчонка с завидным упорством нарушала ценимое Костей личное пространство, как бы та не старалась держать дистанцию. Кузнецова складывала на нее руки-ноги, опиралась, садилась слишком близко, дышала слишком рядом. Это не вызывало привычной, возникающей в случае с другими людьми брезгливости, но очень нервировало.  Недавно она рухнула на кровать Купер, так, словно имела на это полное право, задев ее плечом, у Костьи мурашки по коже затанцевали. Она тогда вскочила на ноги и бросила в Бэллку маркер. Жаль, чего потяжелее под руку не попалось. Та только захохотала, зарываясь в Костьину (!) подушку лицом. Пока Купер незаметно дыхание выравнивала, Бэлла невозмутимо сообщила, что пришла по делу, так при этом прожигая глазами потолок, как будто это к нему дело. Костья бы выгнала ее с огромным удовольствием, но девчонки вокруг заулюлюкали, пришлось деланно заинтересованно кивнуть.  Бэллка спросила про тату и попала в десятку. Каспер даже забыла, что злилась на нее ровно минуту назад. Начала издалека, долго спрашивала про мастеров, эскизы, рисунки. Костья не заметила, как поначалу прислушивающиеся к диалогу девчонки потеряли к ним интерес и занялись своими делами, как сама она вдруг оказалась сидящей на кровати рядом с Бэллой, смеющейся. Болтали непринужденно на любимую для Купер тему, пока Бэллка вдруг не закатала рукав рубашки и не сунула ей на колени свою руку: - Вот здесь мне что-то свое сделаешь, когда мы с этой школой закончим? «Мы» отдалось покалыванием в висках. Но такая неподдельная искренность в этот момент плескалась в ее глазах, в этом странном, неправильном изломе губ, что язык не повернулся отказать. Купер сглотнула и кончиками пальцев провела по чужому гладкому предплечью.  – Сделаю. Тебе – сделаю. Скрещенные за спиной как в детстве пальцы Бэллка не заметила.  Костья после ее ухода тогда мысленно попросила Бога, в существование которого верила примерно раз в неделю, чтоб они с Кузнецовой никогда не встретились вне этой проклятой школы.  А сейчас эта святая наивность успокаивается в ее руках в общей ванной комнате и сопит ей куда-то в шею, как ребенок. Костья практически не дышит уже пару минут, а когда Бэлла, не изменяя положения, ловит ее ладонь и переплетает их пальцы, она подавляет моментально вспыхнувшее желание выдернуть руку. - Ну и чего рыдаем, леди? – спрашивает хрипло и на потолок смотрит, усиленно делая вид, что ничего необычного не происходит, и она с каждой своей одноклассницей обнимается после полуночи. - Хуй в пледе, - Бэллка позабавлено фыркает ей в воротник, посылая по шее мурашки, - Боюсь. Костья мысленно пинает себя по ребрам и совсем не смеется, когда вдруг осознает, что большим пальцем рисует круги на чужом запястье. Она сама себя уже плохо слышит, на прикосновениях к нежной коже сосредоточившись.  – Ммм, чего? – в ванной слышно, как капает протекающий кран, – Чего ты боишься? – Летать, – отвечает сразу, потом будто задумывается на секунду, и нерешительно добавляет, подняв голову и чуть отстранившись, чтоб в глаза смотреть, –  И тебя. Ты же меня терпеть не можешь. Купер как от пощечины вздрагивает и легко ее руки выпускает. Знала, что так ответит - сама все для этого сделала, буквально отшвыривала от себя девчонку все это время.  Последние пару недель Кузнецова ходила за ней по пятам, смотрела щенячьим взглядом и невероятно бесила. «Ну что ты хочешь от меня?» пару раз вертелось на языке, и обязательно сорвалось бы, если б Костья заранее не знала ответ. Бэллка хотела просто быть. С ней быть.  А Каспер скулить хотела, потому что давно для себя решила - не выйдет. Ни с Бэллой, ни с кем-то другим. Хотя с кем еще, если не с ней? У Бэллки слишком много монстров под кроватью, а Костьины монстры давно поселились в людях. Ей просто нельзя ни с кем сближаться. Знаем, проходили. Второй раз она не переживет. Слишком больно бьют те, кому открываешься, перемалывая себя с костями, к кому привязываешься, создавая связь, порвав перед этим зубами собственный панцирь.  Она так долго плела хитиновый покров и возводила вокруг сердца бетонные стены не для того, чтоб эта непредсказуемая девчонка всего за два месяца сломала все.  – Знаешь, я…  –  договорить не успевает. Бэллка перебивает ее. – Я тебе совсем не нравлюсь? Запинается на «р» в последнем слове. Смешная, картавая, руки от волнения подрагивают. У Костьи в голове ответы резкие судорожно мелькают, она выбирает, как побольнее ударить. Но Кузнецова невоспитанная, перебивает снова.  Она просто не дает времени подумать, подается вперед и беспомощно, но так отчаянно тыкается в губы Костьи своими губами, что у той екает.  Купер осознает, что это начало конца, когда притягивает девчонку за шею и на поцелуй отвечает. Где-то рядом тут же взрывается мир, но они слишком заняты, чтоб заметить.  Кузнецова целуется так, как будто дорвалась, теснее прижимается, словно с ней одним целым стать хочет, гладит руками ершистый Костин затылок и рушит все чертовы надежды на целомудренный поцелуй и статус «подружки».  Бэллка тает на языке соленой карамелью и немного горчит сигаретами. Вкус настолько сносит крышу, что Купер отрывается от нее с глухим стоном. Мажет губами по румяной щеке, проходится по шраму по линии челюсти: – Останови меня. Скажи сейчас, и мы остановимся. Пожалуйста. Опускает одну руку на талию, а второй скользит по ноге от коленки вверх, к самому краешку клетчатой юбки. Татуированные пальцы легко пробегают вверх по молочному бедру.  Взгляд пьяно бегает по фигуре напротив.  Форменная рубашка Бэллы съехала в сторону, а развязанный галстук-лента болтается на шее, как шарф. Костья не помнит, в какой момент девчонка успела сдернуть с волос резинку, и светлые прядки так рассыпались, но это определенно лучшее зрелище, которое ей доводилось видеть.  У девчонки фокуса в глазах совсем нет, и ресницы подрагивают, она сосредоточенно тянется пальцами к рубашке, медленно расстегивая верхнюю пуговицу. Потом вторую. Формально, не происходит совершенно ничего страшного, но и без того одуревшее сердце Купер вдруг начинает лихорадочно колотиться, а внутри возникает отчаянное желание все прекратить. В грудной клетке становится слишком тесно, когда Бэллкины пальцы осторожно расстегивают третью пуговицу, а затем аккуратно оттягивают край рубашки в сторону, оголяя кожу. Костья замирает, слушая свое сердце, как будто оно, тупое и неблагодарное, хоть раз становилось на ее сторону. Она чувствует дрожь, и чья она была – ее или Бэллина – определить не получается. Опустив голову, она прижимается лицом к ее волосам и, послав к черту совесть, планы и здравый смысл, делает глубокий вдох. Проводит перебитыми костяшками по краю спортивного топа девчонки – та шипит сквозь зубы и прикрывает глаза. Пальцы другой руки бегут выше. Она практически перестает дышать, чувствует, как истерично пульсирует в висках, видит, как размазывает краснеющую Беллу и в какой-то момент снова осознает - нужно остановиться. Остановиться, остановиться… Сейчас же. Но вместо этого ее рука вновь осторожно скользит по чужой челюсти, большой палец задевает мочку уха, и Бэлла льнет к ней ближе. Легкие словно наливаются свинцом. Костья больше не знает, что может сделать. Кузнецова выглядит так, будто боится пошевелиться. Ей настолько хорошо, что она лишь всхлипывает еле слышно и делает маленькое движение головой в сторону руки Купер. «Не останавливайся, пожалуйста, продолжай».  Купер судорожно сглатывает, и осторожно перемещает обе руки на круглые щеки, нежно поглаживая кожу и ощущая жар от лица девчонки. Она просто не может ей принадлежать в эту минуту. У Бэллы глаза большие и глубокие, такие честные, такие искренние, что Костье хочется кричать о том, что они не должны этого делать. Какой-то своей частью она ненавидит себя, когда осторожно скользит большим пальцем по мягкой щеке Кузнецовой, едва задевая нижнюю губу, а потом легко обводя ее. - Я должна знать, что ты этого хочешь. - Хочу, - отвечает почему-то шепотом, сама Костье на плечи руки закидывает.  - Ты когда-нибудь…? - Нет, мои пацаны… - Хуйня твои пацаны, не рассказывай, - Костья резким выдохом гасит рефлекторно возникшую вспышку гнева и сама ее целует, не позволяя ответить.  Она вжимает тело девчонки в стоящую позади раковину, ловит ртом чужое жаркое дыхание и через рубашку талию гладит, снова вниз спускаясь, не успокаивая – распаляя. Бэллка стонет ей в губы что-то, когда Костьины пальцы вдруг проходятся по кромке белья. А у той внутри что-то летит вниз с тихим свистом.  Рука двигается уверенней. Она такая красивая… Костья искренне не понимает, почему это так редко замечают другие и никогда не замечает сама Бэллка. У нее правильные черты лица, мягкий девичий профиль и совершенно потрясающие глаза. Она в руках у нее плавится, выгибается дугой и бормочет что-то неразборчиво, когда Костья хаотично по ней губами бродит, легко прикусывая и тут же целуя щеки, шею, оголившееся плечо. Когда Кузнецова дрожать начинает, Костья чуть отстраняется, чтоб не выпускать из поля зрения подрагивающие ресницы и закушенную губу. Она уже не целует, но удерживает ладонь на чужом затылке, словно Белла рухнет перед ней пылью, если она руку уберет. Костья никогда раньше девушек до оргазма не доводила, поэтому чуть быстрее поглаживая ее прямо через белье, шепчет Бэллке тихо-тихо все глупости, что приходят в пьяную без алкоголя голову: - Бэлла, девочка моя, котенок, ну давай, давай, солнышко, моя хорошая… Девочка справляется, вздрагивает крупно в последний раз и обмякает у нее в объятьях. Из протекающего крана вода капает в такт с биением сердца Купер. Впервые за несколько недель в голове так пусто-пусто и легко, что ей хочется на ветру дышать полной грудью, чтоб шрамы на корпусе ныли, но отпускать приятную тяжесть бэллкиной талии не хочется, потому что кажется, что вот, сейчас Бэлла повернется и скажет что-то важное, нужное и... - Проеби со мной остаток жизни, а? Костья зависает на пару секунд, когда хриплый голос девчонки возвращает ее в реальность, а потом хохотом заходится – только Кузнецова могла испортить такой момент цитатой из пацанских пабликов. Но Бэллка, кажется, ждет ответа - замирает у нее в руках и, подняв голову, взгляда не отрывает. Купер почти целомудренно в лоб ее целует и кивает, вмиг посерьезнев: - Проебу.