Мадонна и блудницы

      Иногда, думает Натаниэль Пастоди, меланхолично глядя на огонь в морговской печи, иногда я скучаю по своей прошлой работе.       В конце концов, он рождён для этого. Отец Пастоди, равно как дед Пастоди и дядя Пастоди, были палачами и с большим уважением относились к этой работе. У Натаниэля просто не было другого выбора, кроме как, поломав о своё юношеское упрямство немало копий, со временем стать таким же.       По большому счёту, его самого всегда интересовало только то, где проходят границы допустимого в пределах человека. Почему некоторым достаточно просто пригрозить пыточными инструментами в излишне драматичном освещении, чтобы заставить признаться даже в том, что они не делали, а другие сохраняют молчание, даже когда их кожу разрывают обломки костей? Почему одни безусловно верят в богов, которых не видели, а другие отрицают магию, существование которой — объективная данность?       Наблюдая за тем, как Губерт Рейк, нынешний коронер, водит скальпелем по трупу, тихо напевая что-то успокаивающее себе под нос, Натаниэль невольно сомневается, существует ли граница между живым и мёртвым.       — Ради всего святого, заткнись уже, — скомканно бросает ему в ржаво-рыжий затылок Натаниэль. — И пошевеливайся. Я тут всю ночь, что ли, торчать должен?       Нет, не должен, заверяют его, равнодушно мазнув взглядом. Если у господина смотрителя так мало времени, как он уверяет, господин смотритель может идти по своим делам, закрыть все помещения можно и без него, а работа, видите ли, не волк, да и леса вокруг можно отыскать разве что строительные.       Это первый раз за сегодня, когда Рейк вообще посмотрел на него, и почему-то Пастоди чувствует себя в связи с этим невероятно глупо.       Может быть, потому, что он и правда невероятно глуп сегодня, при запланированном визите в публичный дом он — не впервые, впрочем — нарушает договорённости, которых они с некой девицей лёгкого поведения достигли в ходе оплаты соответствующих услуг. Справедливости ради, Натаниэль делает это не нарочно. Умеренная тяжесть плётки и размеренные, сухие удары кожи о кожу заставляют его забыться, запереться в себе и немного оглохнуть.       В себя он приходит не от воплей даже, не от лихорадочных повторов заветного слова, по которому всё должно остановиться — от запаха крови. По счастью, некая девица соглашается забыть о произошедшем, но стоит это несколько больше запланированного. Это Натаниэля мало волнует. Если человек один раз поставил на себя ценник, то это уже многое о нём говорит. Конкретная цифра не имеет значения.

***

      — Вы её знали? — спрашивает Губерт Рейк.       — С чего ты взял? — отвечает Натаниэль вопросом на вопрос.       — ...Нет, просто пытался пошутить. Неважно.       Иногда кажется, что этот ублюдок — какой-нибудь затаившийся чародей, читающий мысли, и от этого немного не по себе. По-хорошему, давно следовало бы сдать его Охотникам за колдуньями, вот только специалиста подобного уровня даже в Новиграде днём с фонарём не сыщешь, особенно бывшему палачу с его-то сомнительной репутацией. Пастоди не настолько глуп, чтобы питать хоть какие-либо иллюзии на свой счёт.       — Очень интересные раны на руках и ногах. Предыдущая попытка суицида? Вряд ли. Больше похоже на…       Удивительно, думает Натаниэль, чувствуя, как по спине стекают капли пота, удивительно, как из сотен или даже тысяч куртизанок Вольного города под Храмовым мостом умудрилась утопиться именно та, с которой он проводил ночи — и тем самым, быть может, подписал ей смертный приговор.       Это, конечно, глупости. Он её не убивал. Он даже не знает, было ли это в самом деле убийство — или тщетная попытка содрать с себя собственноручно навешенный ценник.       Обычный секс немного расслабляет. Запах трупного разложения, формалина и каких-то трав — запах смерти — забивает его ноздри даже после разрядки.       — Уж больно тихий ты сегодня, капеллан, — замечает рыжеволосый полуэльф, сгорбившись в постели и нетерпеливо пересчитывая деньги.       — Посмотри на меня, — невпопад просит Пастоди, присаживаясь рядом, и обхватывает чужое узкое лицо ладонями.       У него такие живые зелёные глаза с крохотными карими крапинками. Натаниэль ловит себя на мысли, что хотел бы погрузить в них фаланги больших пальцев, чтобы, быть может, представить на месте пустых глазниц глаза мёртвые. Вместо этого он говорит:       — Может, у тебя сегодня найдётся ещё свободный час?       Ночью капеллану снится, как его ведут на шибеницу — за убийство или, может быть, за распутство. Перед тем, как проснуться в холодном поту, он замечает в толпе знакомое ржавое пятно.

***

      Возможно, думает Натаниэль, возводя руку с ещё тёплым скальпелем, возможно, я слишком бурно реагирую.       У коронера Губерта Рейка нет никаких оснований обвинять смотрителя морга в убийстве проституток, или вообще в чём-то. Хоть бы и за неимением доказательств.       Пастоди уверен: точного удара острым предметом в спину было бы достаточно, чтобы обычный человек потерял сознание, истёк кровью или хотя бы пошатнулся, но Рейк, по всей видимости, сукин сын необычный. Потому что сперва он разворачивается и — капеллан даже не успевает толком понять, что случилось — с недюжинной силой откидывает Натаниэля в сторону стеллажа, заваленного всякого рода рабочим хламом.       Что-то падает Пастоди на голову. Не слишком тяжёлое, к счастью, но достаточно хрупкое, чтобы расколоться и оглушить его на добрых полминуты. Сквозь плотную звенящую пелену Натаниэль чувствует, как мысок сапога врезается в его бедро, потом в живот. Бьёт рассеянно, а потому не слишком сильно.       — Ты не закрыл склад! — вопит Пастоди, очнувшись, хотя никакого Рейка перед собой больше не видит. — Придурок! Ты хоть знаешь, каких убытков это бы мне стоило, если бы хоть кому-нибудь пришло в голову проверить! Губерт, ёб твою мать, Рейк! Ты меня слышишь?!       Это всё, до последнего слова, неправда. Просто хочется, чтобы он ответил.       Только даже если Губерт Рейк его слышит, то, по всей видимости, не считает нужным отвечать. Теперь-то он точно поднимет стражу, успевает подумать Пастоди — и отключается теперь уже совсем.       Где-то под утро он находит себя на столе для трупа с холодным компрессом на лбу. Страшно болит голова, живот, колено — а ещё, почему-то, горло. Ощупывая себя на предмет других повреждений, Пастоди нащупывает лист бумаги и подносит его к глазам, чтобы с недюжим трудом разобрать, что там написано.       — Встречу в следующий раз — добью, — обещает себе Натаниэль, швыряя на пол обильно окроплённое кровью заявление на отпуск.       Забегая вперёд: это обещание тоже было ложным.       Инквизиция не приходит за Натаниэлем на этот день. Не приходит и на следующий, и на день после следующего. На четвёртый день, окончательно разобрав оставленный Рейком бардак (и под завязку загрузив работой его сменщика, к вящему неудовольствию оного), Натаниэль смелеет настолько, чтобы почтить особым визитом один из борделей в порту и покидает его уже засветло.       Утренний воздух пахнет солёной водой, тухлой рыбой и ещё, почему-то, формалином. Это, последнее, Натаниэль списывает на то, что слишком много в последнее время проторчал в морге.

***

      — А это что такое?! — наигранно возмущается полуэльф, разглядывая иссиня-жёлтый синяк на Натаниэлевой шее. — Ты мне изменяешь, капеллан?       Пастоди реагирует быстрее, чем успевает даже подумать.       — Я, — выплёвывает он, глядя, как мужчина держится за пылающую от удара щёку, — плачу тебе, так что не мни из себя невесть что.       Всяческий настрой на шалости после такого, само собой, мигом выветривается.

***

      Через пару недель полуэльфа с зелёными глазами и волосами цвета меди вылавливают в реке за городскими стенами, в районе нелюдей. В том, что это было убийство, не оставляют сомнений ни вскрытые с хирургической точностью гортань с грудной клеткой, ни выдавленные глазные яблоки.       — А ещё говорят, что у нас профессия вредная, — бесцветно бубнит себе под нос коронер Губерт Рейк, с трудом вырывая из скованных трупным окоченением пальцев клочок бумаги. На нём виднеются смазанные пятна чернил. Ни слова, судя по последующему крайне недовольному бухтению, не разобрать. Почему-то Натаниэль рад этому так, словно бы то была страница из его личного дневника.       Рейк комкает бумажку обратно и прицельным выстрелом кидает её в урну на другом конце зала. На удивление, попадает. Капеллан несколько раз хлопает ему, прежде чем, закончив дежурный осмотр, удалиться.       Коронер на удивление быстро оправился после своего ранения, про себя отмечает Натаниэль. На нём самом даже синяки, оставленные довольно слабыми ударами сапогов, только недавно отцвели. Может, оттого, что сам он не раз, забывшись, тыкал в них пальцами. Эта боль была… приятной.       Но что ещё приятнее — и куда более тешит самолюбие — так это то, что проклятый коронер наконец перестал быстро проскальзывать взглядом мимо, когда смотрит в его сторону. Впрочем, и выражение, с которым он смотрит, стало другим. Недобрым.       А может — скорее обиженным. Трудно сказать. Во всяком случае, поговорить о произошедшем он не пытался, только бросил что-то про то, что виноват, и что впредь будет лучше проверять замки.       Ещё с утра, заметив труп, Натаниэль знал, что его планы на вечер безнадёжно испорчены. Испорченных планов он не любит. Они, равно как и смерть далеко неслучайных знакомых, навевают на него вполне обоснованную тревогу.       Вместо этого он решает развеяться. Улицы Новиграда — не самое удачное место для прогулок, особенно с утра и по вечерам. В эти часы морская вода особенно смердит, а люди — идущие на работу или с работы, если таковая есть — чувствуют себя даже более угрюмо, чем обычно.       Натаниэль кружит по портовому району, стараясь, по возможности, держаться подветренной стороны. Через час, когда уже совсем стемнело и на улицах зажглись почти все фонари, капеллан с некоторым удивлением обнаруживает себя неподалёку от морга. Рыжий коронер как раз закончил работу и закрывает двери. Кажется, дёргает после этого ручку несколько раз. Конечно, Натаниэля он не видит. Кошмарное, наверное, зрелище. Судя по тому, как пылают у него щёки, он, наверное, красный, как редиска.       Стараясь двигаться как можно тише, Натаниэль, сам плохо понимая зачем, идёт следом за коронером.       Как минимум, это глупо. Максимум — он уже успел убедиться, что даже в тёмном помещении, имея за собой преимущество в виде эффекта неожиданности и некоего оружия, уступит по силе. Сейчас у него даже оружия нет. Для Губерта Рейка он неопасен.       Не то, чтобы Натаниэль вообще был для кого-то опасен. Только по предварительной договорённости. И, как правило, за плату.       Вместо того, чтобы идти домой (а дом у него, судя по предоставленным при приёме на работу документам, где-то в Обрезках), Рейк неторопливо идёт в сторону рыбного рынка. В такое время там уже почти закрыто, всё свежее распродают ещё в первой половине дня.       Вот только Рейку, по всей видимости, рыба не нужна. Сперва он петляет среди закрытых ларьков, как будто без особого смысла — забыл, куда идти? или заметил, хочет сбросить хвост? — а потом направляется к одной из немногих работающих лавочек. Той, где продают специи. Специй коронеру нужно чуть менее, чем дохрена; каждую продавец ещё и заворачивает в отдельный пакетик, а потом, всё вместе — ещё в один. Может быть, получилось бы с этим управиться чуть быстрее, вот только они, продавец с Рейком, ещё и болтают, о чём — не слышно, так что первый не особо торопится.       Чтобы не стоять столбом и не привлекать к себе таковым образом внимания, Натаниэль тоже решает пройтись. Делает небольшой круг по рынку; когда возвращается — Губерта уже и след простыл.       — Вот ведь… Холера.       С другой стороны, не пропал бы он бесследно — и что бы Пастоди с этим сделал? До самого дома за ним тащился? А дальше что? Не затаскивать же его в тёмный переулок по дороге, в самом-то деле.       За этими мыслями Натаниэль едва замечает, что дошёл до дверей “Хромоножки Катарины” — публичного дома прямо на набережной. Но та, первая, мысль свербит в его памяти ещё долго после этого.

***

      — Я не хочу с вами разговаривать. Уходите, — тихо говорит Губерт Рейк, когда Натаниэль стучит в дверь его скромного жилища в Обрезках в пятый раз.       — Зато я хочу. И я, прошу заметить — твой начальник. За несогласованный отпуск на той неделе вполне имею право уволить. Так что… считаю до трёх…       Рейк вздыхает и слегка приоткрывает дверь.       — Если бы хотели — давно бы уволили. Сейчас, кстати, три часа ночи. Я пытаюсь спать. Давайте быстрее.       — Так и будем в дверях стоять? — упирается Пастоди, слегка потянув за ручку двери.       Дверь стоит, как влитая. У Губерта всё же слишком крепкая хватка.       — Воздержусь. Мне бы не хотелось впускать к себе домой человека, пытавшегося меня убить.       — Если бы ты и впрямь так считал, то я бы уже был за решёткой на Храмовом острове. Но я здесь. Почему?       Дверь сдвигается на пядь, и Натаниэля обдаёт потоком тёплого, вкусно пахнущего травами воздуха.       Впервые за долгие месяцы, почти за целый год, Рейк смотрит на капеллана прямо. Можно даже сказать, с любопытством рассматривает. И вот что самое странное: в его ртутного цвета глазах нет ни капли страха. Ни капли напряжения нет ни в лице, заросшем жёсткой щетиной, ни в том, как он расслабленно привалился к дверному косяку.       — Вы не один… не без греха. Если бы я сообщил о произошедшем, ко мне тоже могли бы возникнуть вопросы, что никому не нужно. Мы в Новиграде, тут у каждого своё правосудие. Но что-то мне подсказывает, что подходящего быстро не найти. Что до вас — я думаю, вы просто маньяк, который преследует своих же собственных сотрудников.       — А может быть, ты мне просто нравишься.       Явно стушевавшись, Губерт пытается быстренько захлопнуть дверь обратно, но Натаниэль ловко подставляет ногу и подаётся вперёд. Наверное, завтра на щиколотке будет очередной синяк, но это его мало волнует. Он успевает схватить мужчину за плечи и дёрнуть на себя, зажимая его рот своим.       Сначала Рейк вообще не двигается, только глядит широкими от удивления глазами и сопит, медленно вдыхая и выдыхая воздух через нос. Вкус его губ, сухих и плотно сжатых, отдаёт мятой. И железом. Первые несколько секунд кажется, что сейчас последует удар под дых, или в лицо, вот только никакого удара не следует. Больше того: плотно сжатые челюсти размыкаются, позволяя Натаниэлю нагло пробиться языком чуть дальше. Он чувствует также, что его ненавязчиво тянут вперёд, в темноту, и без колебаний позволяет полностью отрезать себя от света щелчком дверного замка.       Тут, за дверями, запах всевозможных специй становится плотным, почти осязаемым.       — И почему нельзя сразу сказать по-человечески? — надтреснуто, выравнивая дыхание, спрашивает наконец Рейк. Кажется, вытирая при этом губы предплечьем. Одна только интонация его голоса заставляет ноги подкашиваться от слабости, а яйца — тяжелеть, пульсируя от возбуждения.       — А обязательно говорить?       — Обычно говорят.       Очаровательно.       Натаниэль молчит, потому что больше всего на свете сейчас хочется вжаться в этого мужчину как можно крепче и взять его целиком, упиваясь своей незримостью и безнаказанностью.       — Не ждите, что и тут будете главным, — предупреждает Губерт, так и не дождавшись ответа. Или, может быть, читает мысли, как за ним обычно водится.       В принципе, с удивлением для самого себя понимает Пастоди, в принципе наоборот тоже сойдёт.       Его заставляют сделать несколько шагов, потянув за руки, а потом пинают под колено, заставив рухнуть на четвереньки.       — Пойдём. Нет, не вставайте.       Натаниэлю ничего не остаётся, кроме как ползти. В конце концов, будь он даже на двух ногах, то вряд ли сориентировался бы в такой темноте без проклятого коронера. Такие правила игры он готов принять.       — Подумать только, — шаркая босыми ступнями, рассуждает Рейк, — если бы вчера кто сказал, что преподобный Натаниэль Пастоди будет по своей собственной воле ползать за мной, как домашний щенок, я бы сам же, первый, поднял его на смех. И вот, мы здесь. Воистину, Новиград — город возможностей.       — Я…       — Я не разрешал вам говорить, — не повышая голоса, осаживает владелец тёмного дома, и Натаниэль от неожиданности прикусывает кончик языка. — Да, вот так, спасибо. Мы уже почти пришли. Осторожнее.       Натаниэль протягивает руку вперёд и натыкается подушечками пальцев на что-то мягкое. Не обладая правом говорить, он призывно скулит. Скрипят пружины под чужим весом, и только после этого Рейк, наконец, кладёт его животом вниз на собственные колени.       — Такая позиция для вас не нова, не так ли? — рассуждает этот поразительный человек, помогая слепо мечущемуся Пастоди снять с себя обувь и нижнюю часть одежды. — Впрочем, вы обычно предпочитаете обратный расклад. Кстати… открою большой секрет…       Рейк наклоняется ближе и произносит грозным шёпотом прямо над ухом:       — Где и с кем бы ты ни был, капеллан Натаниэль Пастоди, кого бы ты ни калечил и кого бы ни трахал, ты — чудовище. Потребуется утопить в Вечном Огне весь Новиград и отстроить заново, чтобы смыть с церкви такой позор.       — Тогда накажи меня, — захлёбываясь смехом, цедит сквозь зубы Натаниэль.       — Заткнись, — с мрачным удовлетворением отзывается Рейк.       Давно, наверное, искал возможность это сказать.       Что-то тонкое, похожее на небольшой деревянный прут, касается Натаниэлевых обнажённых ягодиц. А потом ещё раз. И ещё. Ритм идеальный, как у маятника часов. Если бы не поза, не самая удобная в мире, Натаниэль готов поспорить, что кончил бы ударов через пять. Сейчас он даже не знает, сколько именно раз покачнулся этот маятник, и сколько сам он лежит, задыхаясь, на чужих коленках, пришпиленный собственным спинным мозгом.       — Вам достаточно только ударов, чтобы?.. Удивительно.       — Мы снова на “вы”?       — Отвечайте на вопрос, — резко.       — Может… Да… Думаю, да.       Возможно, было бы достаточно, если бы он просто шептал на ухо, наклонившись поближе.       Вот только Рейк опять умолкает. Только сейчас, ненадолго отвлекшись от собственных ощущений, Натаниэль краем сознания замечает, что тело его партнёра, насколько он может судить, не подаёт и намёка не то что на возбуждение — на удовольствие даже. Ноги и руки — холодные, почти ледяные. Дыхание — ровное. В конце концов, в области живота Натаниэлю ничего не упирается. Он быстро отпускает эту мысль; слишком уж новы для него собственные ощущения. Сам факт, что он способен вот так отдавать свою волю другому существу — и даже получать от этого удовольствие.       Он ёрзает, пытаясь поудобнее притереться пахом к чужому бедру, но Рейк резко, будто в панике, фиксирует его на месте второй, свободной, рукой.       Последующие удары — немного сильнее и ниже. Натаниэль не сразу понимает, что прозвеневший полувопль-полустон и скрежет в его собственном горле — это одно и то же. То, в какой же, собственно, момент успел кончить — тоже не понимает. Уши и гортань будто заложило ватой; в глазах — оранжево-алые сполохи.       Губерт Рейк как-то огорошенно гладит его подушечками пальцев по плечу, по спине. Потом по обнажённому бедру.       — Сейчас я включу свет, — говорит он тихо, — вы оденетесь, уйдёте, и я больше никогда вас тут не увижу. Ясно?       Натаниэль молчит, мешкая с ответом. Сердце у него ухнуло куда-то в пятки.       И это всё, что ли?       — Меня не интересуют сексуальные отношения с вами, — отвечает Рейк на невысказанный и не сформулированный даже вопрос, — и в принципе близость какого бы то ни было рода. Ничего не выйдет. Оставьте меня в покое.       — Тогда зачем?..       — Потому что вы — самый надоедливый в мире сукин сын, который пойдёт на всё, чтобы получить желаемое. И я не хочу знать, что там дальше в… моей программе.       Натаниэль сползает с его колен и садится на пол, чувствуя себя при этом так, словно получил поленом по голове.       Губерт встаёт, делает несколько шагов и зажигает лампу. Выражение лица у него такое же сухое, как и тон голоса.       — Ну? — он подходит ближе и внимательнее вглядывается Натаниэлю в лицо. Почему-то то, что он там находит, его сильно удивляет.       — А что, если меня это не устраивает?       Пастоди приводит себя в порядок протянутой ему тряпкой.       — Тогда вы просто будете считаться с моими желаниями. Как это обычно делают цивилизованные… люди. В цивилизованном обществе. Я надеюсь.       — Хорошо.       Одевается Пастоди тоже нестерпимо медленно. Когда же, наконец, встаёт на ноги, Рейк в последний раз коротко целует его в губы:       — Спасибо.       После этого становится как будто немного легче.       Вернувшись домой, Натаниэль спит, как убитый (чтоб его, этого проклятого магика с его успокаивающими вонючими травками).       Тоска по несбывшемуся накатывает на него намного, намного позже.

***

      — Рейк, заткнись, пожалуйста, — почти с порога рявкает Натаниэль, заслышав, как Губерт, рассматривая внутренности нового потерпевшего, мурлычет себе под нос опостылевшую, играющую из каждого чайника, песню новомодной бардессы Уточки-Циранки.       — Я и так молчу, — пресно откликается Губерт Рейк, явно подразумевая под этим “сам заткнись” или даже “пошёл нахер”. В целом, Натаниэль согласен: не стоило на него срываться. Особенно сейчас, когда серийные убийцы вдруг начали вылезать один за одним, как грибы по осени. Значит, и работы у коронера тут стало больше. Что, на удивление, мало испортило ему настроение.       Вообще, медленно свыкшись с мыслью, что Рейк его отшил, Натаниэль как будто стал немного лучше понимать, что на уме у этого замкнутого трудоголика, поющего колыбельные жестоко убиенным. И что, как правило, присутствие самого Пастоди он с трудом выносит; но иногда, как сегодня — наоборот, как будто рад его визитам, несмотря на занятость.       Сегодня в программе — ещё одна Натаниэлева старая знакомая с хирургически точно вскрытым горлом, удалёнными глазами и спрятанным в одежду памфлетом, составленным в патетично-религиозном тоне. В целом, с направлением мысли Пастоди согласен. Иногда жизнь в этом городе просто невыносима, хоть волком на луну вой. Или бери в морге любой ржавый скальпель и выходи резать людей. Может, не будь у Натаниэля других способов сбросить напряжение, он бы точно так и делал.       Натаниэль Пастоди согласен — и это его пугает. Вчера он, буквально ни за что, сломал девушке руку. Не случайно. Просто потому что ему захотелось так сделать. Показалось забавным.       Ему даже кажется временами, что в какой-то момент он очнётся с окровавленным скальпелем в руке и наконец узнает о себе то, чего бы знать не хотел.

***

      Дождавшись, пока настоятель уйдёт, Губерт Рейк прокашливается и со мстительным удовольствием продолжает мурлыкать мелодию с того места, на котором остановился в прошлый раз.       Не то, чтобы он имел что-то против уточек в целом и Циранки в частности. Просто время уходит, а всё остаётся на своих местах.       Катаканы, в конце концов, не бессмертные.