Все любят Карката

Тебя зовут ДЖОН ЭГБЕРТ, и твоя жизнь, пожалуй, впечатляет так же слабо, как и твое имя. Твой лоб чист от шрамов, ты натурален, как золотые тыковки, выращенные под теплыми солнечными лучами и ласковым взглядом НЕКОТОРЫХ ДРУЖЕЛЮБНО НАСТРОЕННЫХ ОСОБ, твой рост и вес входят в категорию «нормальный» в любой из табличек, которыми наполнен Интернет, и ты в целом входишь в категорию наиболее привилегированных существ, обладающих сознанием — молодой белый человек мужского пола. Возможно, ты в свои почти-двадцать так и не поступил в университет, но у тебя нет ни одного взрослого родственника или достаточно назойливого чванливого приятеля, который выедал бы твои мозги ложкой, так что и это не проблема. Особенно когда ты технически бессмертен и обладаешь определенной властью. Ты слегка старомоден и предпочитаешь болтовню с друзьями походам к психологам и иным специалистам… ладно, если откровенно, ты предпочитаешь просто не высовываться. Появляться на виду ровно так часто, чтобы твои друзья не подняли шум, но при этом не дать им повода начать беспокоиться о тебе. Ты нормален настолько, насколько это вообще возможно. Некоторым из перечисленных выше вещей предстоит КРУТО ИЗМЕНИТЬСЯ, но ты пока что не в курсе хитросплетений судьбы и сюжетных поворотов. Ты, в общем-то, и не должен быть; прямо сейчас твоя единственная функция — сидеть на кухне и со СЛЕГКА НАТЯНУТОЙ, НО ОЖИДАЕМОЙ В ДАННОЙ СИТУАЦИИ улыбкой смотреть на своего доброго приятеля, ДЕЙВА СТРАЙДЕРА, который возится со своей толстовкой. Дома жарко. Ты знаешь, потому что это твой дом, и тебе весьма тепло. Иногда наступают дни, в которые ты не можешь заставить себя встать с кровати и попробовать сделать что-нибудь с температурой своего тела и, наученный опытом, ты пришел к выводу, что лежать и смотреть в стенку, пока по твоим щекам текут пустые слезы, а в голове гудит, лучше умирая от жары, а не от холода. Кроме того, другой твой приятель, имя которого едва ли будет упомянуто более, чем единожды, в дальнейшем, тоже предпочитает быть в тепле, и тебе приятно, что кто-то находит что-то близкое в том, что стало твоей рутиной. Но это отступление. Итак, Дейв, твоя вторая половина яблока… Хотя нет, он, скорее, огрызок, а ты — мякоть… но не в том смысле, что он — мусор, а, типа, как метафора, что… короче! Дейв стягивает толстовку, и это сюжетно важная деталь, поэтому мы столь подробно рассматриваем ее, в то время как ты, вообще-то, даже этого не видишь. Ты занят поиском стеклянной бутылочки с яблочным соком, который ты всегда покупаешь для Страйдера. Ты не фанат сока — он вызывает у тебя ассоциации с мочой, извините, пожалуйста, — но тебе не тяжело всегда кидать в пакет с продуктами на неделю, месяц или ближайшую пару часов, тут уж как повезет, пару бутылок сока для приятеля. Когда ты поворачиваешься, чтобы вручить ее заслуженному Лучшему Другану 2009 (или типа того, потому что ты не уверен в друганских стандартах нынешнего времени), Дейв стоит и разглядывает свою футболку с эмоцией легкой досады. Ты же почти не удивлен. Ты не удивлен и странному чувству внутри — в последнее время новые эмоции, странные и не слишком комфортные, все чаще изучают твое тело изнутри. Словно семейные парочки, выбирающие себе новую квартиру и притворяющиеся, будто реально раздумывают, хотя их выбор состоит из двух одинаково жалких вариантов, предложенных риелтором-мудаком. — Необычный принт, — говоришь ты и улыбаешься, потому что эта ирония незамысловата и сама напрашивается, очень в твоем стиле. Дейв хмыкает, отпускает край футболки, за который он держался только что, и с хрустом скручивает металлическую крышечку с бутылки. — Я говорил псу так много раз, так много, купи себе нормальную одежду. Футболки 69 и 4:20 были модными в две тысячи третьем, и тогда ты, может, и выиграл бы приз, как самый эпатажный гот, но не сейчас. Но ему нравится раковый принт. — Он делает глоток и облизывает губы. — Я вообще Стрелец. — Но ты все равно их носишь, — говоришь ты, и тебе не нравится, как это звучит. Ты не хочешь обвинять Дейва ни в чем, но твои интонации просто… такие. Без причины. — Наблюдательно, — легко соглашается тот. — Я, ваще, модный парень, но, типа, не против оказать поддержку скудному пришельческому гардеробу. — Не «пришельческому», а «иновидному», — автоматически поправляешь ты, потому что вы, в конце концов, имеете здесь влияние, и не хотелось бы порождать распри между троллями и людьми. Демографическая ситуация сейчас относительно стабильна, но ты успел уяснить, что любой мир — это временно. Как и все, наверное. Временно. Но тебе ли об этом говорить. — Точняк, — кивает Страйдер. — Но на улицу я бы в таком не пошел. В конце концов, у мужчины должны быть свои секреты, а этот топик, — он весьма ярко демонстрирует длину футболки, — больно много внимания привлекает, знаешь. К тому же, иметь пупок — это видовая привилегия. Не хотелось бы таким хвастать направо-налево. Ты бьешь Дейва в плечо, потому что а) над таким не шутят и б) Дейв, кажется, относится к категории тех, кого ты можешь стукнуть в плечо. — Но, серьезно, чо-то я не то из шкафа достал. Парень вырос из этого классе в четвертом, наверное, или чего у них там вместо классов. — Он бы скорее купил платье и заправил его в треники, — соглашаешься ты, все так же успешно игнорируя недовольное бурчание внутри. Интересно даже, что не так в этот раз. Дейв сказал что-то, что неуловимо тебя задело? Ты словил неприятный флешбек? Это просто дискомфорт с ничего? Ты решаешь забить голову чем-нибудь новым, поэтому думаешь, насколько точно Дейв вообще может судить. Типа, видел ли он Карката голым, чтобы делать выводы про размер его одежды? Стоп, с чего бы ему заниматься сексом с Каркатом, чтобы узнать что-то такое? Ты представляешь, как ты целуешь Карката и мягко утягиваешь его в свою адски засраную спальню, чтобы как бы невзначай схватить его за голую ступню и мысленно прикинуть, тридцать девятый это или сороковой. Мысль должна смешить или в забавном смысле отвращать, но она не вызывает ничего, и теперь тебе просто грустно. Даже секс с Каркатом тебя не смешит. Что вообще будет? Будь ты в чуть более позитивном настроении, и скачи оно слегка меньше, ты бы обдумал свои действия лучше, но неожиданная волна разочарования слизывает тебя с теплого берега дружбы и погружает в океан жалкого «я-никому-не-нужен», который ты пытался осушить последние пару лет. Неспособность бороться с собой же раздражает тебя только сильнее, и тебе внезапно не хочется сидеть с Дейвом на кухне, а только лечь под одеяло, плакать и умереть от жары. Какого хера ты вообще решил, что лучше будет выкрутить отопление? Короче, ты выдаешь то, над чем думал давно, за секунду и даже не успеваешь пожалеть. — А вы с Каркатом типа… вместе? Дейв давится в сок, но его лицо не вытягивается, как обычно, от удивления; он даже не вскидывает брови. Он как бы удивлен, но не очень. Скорее даже не так — ты бы предположил, что он не ожидал этого сейчас, но не не ожидал в принципе. Для тебя это имеет смысл. — Чувак, ты должен предупреждать о такой хуйне. Типа, извини, Дейв, я сейчас спрошу кой-чо страшное, лучше допей свой сочок и добро пожаловать в мою крутую викторину неловких вопросов. Ты молчишь и лишь легонько склоняешь голову вбок, ставя еще один немой вопросительный знак к тому, который только что занял свое место в списке твоих реплик этого комичного сценария. Дейв вздыхает. — Нет, мы не… вместе. Боже. Не, ну если ты выбираешь такую формулировку, то не то чтобы мы по отдельности. Мы, типа, фактически прописаны в одном месте. Но если ты имеешь в виду, целую ли я его шершавые иновидные губехи на ночь — нет, не-а. — Он ставит бутылку на стол с громким стуком, но уже спустя секунду начинает нервно вертеть ее в руках. — Ты, наверное, заслуживаешь знать, раз уж спросил, что у нас было достаточно времени на обсуждение этого всего и мы решили, что игра не стоит свеч. Это был пиздец какой неловкий разговор, и мне еще более неловко от того, что когда мне неловко, я вспоминаю все эти разговоры, и это, типа, неловкость в квадрате. Сейчас я, вроде как, разбираюсь с Джейд, что гораздо прикольнее, чем окучивать метафорические грядочки злого пришельца, но это не значит, что он мне не нравится. Я люблю Карката. По-своему. И вообще, кто не любит? Ты киваешь. Это увлекает тебя достаточно, чтобы тебе перестало хотеться плакать, поэтому ты так и этак вертишь внутри себя мысль о том, что Дейв с Каркатом обсуждали вариант того, чтобы начать отношения, и в итоге отказались от него. Ты не до конца понимаешь, но Дейв прав — это неловко. С другой стороны, твои друзья в какой-то мере мертвы, и ты находишься в не совсем своей вселенной, так что окей, наверное. — И вообще, ты вот никогда не думал, что мы все… не то что мы все, а все все влюблены в Карката? — добавляет Дейв с некоторым облегчением, словно это очень удобная смена темы. Тебе так не кажется. — Чего?! Что за фигня? — Не, типа, слушай. — Он разводит руки и подаётся вперёд, что, конечно, значительно усиливает навык убеждения. — Вот знаешь, есть котята. И тебе могут не нравиться коты, ты можешь быть собачником, ты можешь быть уебком, но до тех пор, пока ты не совсем конченный, ты все равно будешь им умиляться. — Дейв смотрит на тебя так, словно каждое его слово кристально ясно, как капля утренней росы. Ты напрягаешь извилины, пытаясь следить за ходом мысли. — Ты посмотришь на эту трехнедельную пищащую рукавицу и такой: «да, это мой пиздюк, может, он и станет огромной бесчувственной кошачьей махиной, но сейчас я помру за него». — Ты киваешь. — Вот. Каркат — этот котенок. Ты можешь быть натуралом, дедом, хотя мне как-то хуевато об этом думать, двадцатилетней лесбиянской зубрилкой, но когда ты посмотришь на Карката, ты, хоть убейся, подумаешь, что его просто заебато обнимать, и если бы вы жили вместе, ты бы пел ему на ушко каждый вечер, а он бы целовал тебя в щеки на прощание каждый раз, когда ты уходишь поссать в уличный толчок. Кажется, твое лицо выглядит достаточно не убежденным, потому что Дейв неловко берется за слишком узкий воротник футболки и продолжает: — Ладно, вот представь Карката. — Ты представляешь. Представляешь его рядом с собой на кухне вместо Дейва, что совсем несложно, потому что в худшие (вопросительный знак-вопросительный знак) времена Каркат сидел тут с тобой часами. — И теперь представь, что он хочет поцеловать тебя в щёку, и ты не влюблен в свою подругу или типа того. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что ты отказал бы ему. Не то чтобы не задался вопросом нахуя, а главное зачем, но сказал ему держать руки при себе или типа того. Ты молчишь несколько секунд, а затем вскидываешь на Дейва тревожный взгляд. Дейв кивает так, что тебе не нужно ничего говорить, но ты все равно спрашиваешь: — Это, типа, у всех так? Он кивает еще раз. Ты все еще Джон, и сегодня ночью ты впервые не спишь не потому, что тебя терзают МЫСЛИ, ОТ КОТОРЫХ ХОЧЕТСЯ ВЫБЛЕВАТЬ СВОЕ СЕРДЦЕ, а потому, что всё, что тебе говорил Дейв, до сих пор не кажется достаточно убедительным. Ты, как и обычно в случаях непрошеных фантазий, просто выкидываешь их из головы и пытаешься переключиться. И все-таки. Все-таки. Неужели даже Роуз хотела бы поцеловать Карката? КОНЕЦ АКТА… Эм, стой, нет. Это не тот формат, в котором мы работаем. Да, прошлая фраза была очень эпичной, сюда бы круто вписались звездочки, типа разделяю текст, или еще чего, но давай-ка без этого. Может, чтобы никто не расстроился, Джон расскажет, кто, блин, такой, этот Каркат? Серьезно, пора бы. Его ИМЯ еще НИ РАЗУ не было ВЫДЕЛЕНО. Не звучит как хорошая штука. Ты все еще крутишься в кровати, которую так любит твоя милая подруга ДЖЕЙД ХАРЛИ, и которая кажется тебе мерзкой и неудобной до головокружения. Твои мысли по СОВЕРШЕННО НЕЯСНОЙ ПРИЧИНЕ вновь ссыпаются в одну сторону — сторону КАРКАТА ВАНТАСА, твоего приятеля не хуже Дейва. Ты готов дать им шанс, потому что на данный момент эти мысли не включают в себя слюнявые полизушки, так что, наверное, все в норме. Итак. Каркат, он, эм… В общем, нужно начать с того, что большая часть того, что говорил Дейв, имела смысл. Каркат — маленький ворчливый тролль, проявляющий фантастическую для своего вида эмпатию ко всему живому, мертвому, неоднократно восставшему и далее по списку. Он, типа, как главная героиня того дурацкого фильма, который вы когда-то смотрели вдвоем. «Десять раз»… «Я тебя ненавижу и»… Нет, нафиг, ты не помнишь. Но мораль в том, что Каркат — РЕАЛЬНО КЛЁВЫЙ ЧУВАК, и это не пустой звук. Он — единственный, кто действительно обращает внимание на твое состояние, что не то чтобы было так уж необходимо, но это хорошая характеристика, и рискует ввязываться в это; несколько раз он сидел с тобой ночь напролет, пытаясь помочь заснуть и, вообще-то, он единственный, у кого это получается. У него уродский вкус во многих вещах, но ты, в конце концов, не совершенная во всех областях РОУЗ ЛАЛОНД-МАРЬЯМ и не крутой до ебанистики Страйдер, так что тебе несложно смириться с тем, что когда речь идет о выборе фильма, он включает «Блондинку в законе» и отказывается идти на компромисс. Кроме того, во всем остальном он прекрасен. По-дружески. Он КОШМАРНО-ЗАБАВНЫЙ даже когда злится, он позволяет тебе обнимать его и обнимает тебя в ответ, когда тебе хреново, он помнит, что ты любишь, а что нет, он очень успокаивающе делает «ш-ш-ш», и в целом… Да, пожалуй, если всё, что обрушивается на тебя, когда ты думаешь о нем — нормально для всех, то это охуенное облегчение. Типа, только ты начал тревожиться, что то, как он тебе нравится — не совсем нормально, как вдруг оказывается, что так у всех. Тревога слегка отступает. Ты растерянно думаешь, что, возможно, тебе стоило бы расспросить Дейва о его теории подробнее, и тебя внезапно начинает вырубать. Ты даже снимаешь очки перед сном, и это большее проявление заботы о себе, чем что угодно из твоих действий последнюю неделю или две. Или, вообще-то, месяц. Может даже больше. Ты пытаешься посмотреть на часы, но время меняется каждый раз, и ты бросаешь это дело. Ты спишь. И… ты не спишь спустя пару дней, когда приходит время традиционно мелькнуть перед Роуз, чтобы она не начала думать, куда ты пропал и все ли с тобой в порядке. Она распахивает дверь, параллельно поддерживая разговор с Канайей, которую ты не видишь, и мягко улыбается, когда понимает, кто на пороге. — Привет, Джон, — просто говорит она и впускает тебя в дом. Из одного из дверных проемов выглядывает КАНАЙЯ ЛАЛОНД-МАРЬЯМ… Э-э, МАРЬЯМ-ЛАЛОНД? Ты внезапно осознаешь, что не до конца понимаешь, как работают свадьбы. В любом случае, КАНАЙЯ, милая жена твоей замечательной подруги и, в общем-то, твоя подруга, тоже улыбается и машет. Улыбается и машет. Тьфу, блин, нет, ты не хотел случайно вставить сюда отсылку! Бл-и-ин. Так или иначе, ты выдыхаешь и, наконец, чувствуешь, как ощущение нежелания видеть хоть кого-то немного отступает. Кроме того, круто, что ни одна из них все еще не заметила… — Джон, — говорит Канайя, сопровождая тебя в их уютную светлую гостиную, — не пойми меня неправильно, я искренне рада встрече и тому, что ты сегодня выглядишь чуть более выспавшимся, чем обычно, но просто весьма удивительно что… Ладно, прости, ничего. Возможно, другой дурак стал бы убеждать Канайю продолжить, но по твоему скромному мнению, что бы там она ни заметила, хорошо от этого факта не будет никому, так что ты просто натягиваешь улыбку (тебе неприятно это делать — Кан и Роуз заслуживают самых искренних улыбок, но в последнее время ты слегка отвык поднимать уголки губ вверх. Возможно, тебе стоило бы потренироваться перед зеркалом) и чуть склоняешь голову вбок. — Канайя, вероятно, хотела сказать, что обычно ты посещаешь нас лишь по истечению определенного срока времени, словно даешь нам неделю опомниться после предыдущей встречи, а в этот раз прошло немного меньше времени, — добавляет Роуз, и ты делаешь мысленный фэйспалм. Супер, они заметили и теперь думают, что ты их избегаешь. — Но, опять же, я не вижу в этом никакой проблемы. В любом случае, — она мягко приобнимает тебя за плечо, — надеюсь, ты понимаешь, что можешь приходить в любое время. — Дейв был тут трижды за последние четыре дня, — Канайя подносит ладонь ко рту и заговорщически склоняется к вам. Роуз смеется, и ты тоже усмехаешься, стараясь выровнять свое тяжелое дыхание. Они такие хорошие, и тебе так херово от того, что ты не можешь быть искренним, не можешь сидеть здесь чаще, не можешь рассказать, что с тобой, или просто преодолеть это. Вы все кого-то потеряли, так почему ты продолжаешь делать вид, что настрадался больше всех и вообще заслуживаешь права вести себя как депрессивный козел? — Просто не хочу мешать вам настраивать совместный быт, — отвечаешь ты, надеясь, что пауза была не слишком долгой. Роуз опускает голову на твое плечо, и ты тоже приобнимаешь ее, что уж терять. Канайя мягко улыбается, смотря на тебя, но ее улыбка становится шире и ярче, когда она переводит взгляд на спокойную довольную жизнью Роуз. У тебя замирает сердце. Интересно, посмотрит ли кто-нибудь так на тебя хоть раз в жизни? Ты поддерживаешь беседу с девушками, вполне неплохо, как тебе кажется, справляешься с ответами на вопросы о себе, даже самыми подозрительными, а мысленно генерируешь то, что собирался спросить. Это заставило тебя прийти к ним быстрее, потому что ждать ты уже не мог. Пару раз ты умудряешься даже прослушать то, что говорят твои подруги, потому что слишком глубоко погружен в попытки правильно подать вопрос. Именно поэтому когда Канайя уходит куда-то, ты даже не сразу замечаешь, а потом неловко замираешь, пытаясь придумать, как получше притвориться, что ты не ушел в себя на пару минут. Благо, Роуз сама спасает тебя, честь ей и хвала. — Канайя захотела принести нам попить, она скоро придет, — объясняет она, смотря на тебя неприкрыто-подозрительно. Ты вновь напрягаешься. — Джон, знаешь… я понимаю, что существуют личные вещи, которые ты предпочел бы оставить при себе, но я так же хочу верить, что у меня есть некоторые основания надеяться на честный разговор с тобой. О чем ты думаешь? — она смотрит прямо на тебя, смотрела бы в глаза, если бы ты не прятал взгляд, и тебе снова страшно. — Ты не обязан говорить, и у меня нет способа заставить тебя, но что-то очевидно не так. Ты, почти похороненный под мыслями о том, как будешь доказывать, что чувствуешь себя хорошо, внезапно озаряешься догадкой. Она… может, она говорит про твою задумчивость сейчас? Эта мысль приносит такое облегчение, что ты выдаешь, как на духу: — Роуз, ты случайно не влюблена в Карката? Роуз замирает. Комично выкатывает глаза и смотрит на тебя максимально шокированно. Несколько раз моргает. Откидывается на спинку кресла, на котором она оказалась в пылу прошлого диалога, и медленно моргает ещё раз. — Джон. Джон. Я жената. На Канайе, — все, на что ее хватает. Она ошарашенно трясет головой и принимает свой более-менее обычный облик. Ты мог бы гордиться тем, до чего довел Мисс (простите, Миссис) Всезнайку, но ты отчего-то пугаешься. Та часть твоей души, что эгоистично нашла успокоение в словах Дейва, снова не на месте, и ты спешишь начать объяснения, чтобы Роуз тоже сказала тебе, что все нормально, и любить Карката — так же нормально. Она смотрит на тебя сначала недоуменно, потом — недоверчиво, а затем в ее взгляде, наконец, отражается понимание и, чего ты и боялся, легкое озорство. Когда ее рот открывается, а ты мысленно замираешь, не готовый к ответу, вдалеке раздаются шаги Канайи. Роуз резко захлапывает рот. Ты пиздец как напуган. Она успевает на секунду приложить палец к губам и очень, о-о-очень шкодливо взглянуть на тебя, а затем сделать самое непроницаемое выражение лица на свете. Первое явление: Канайя входит в гостиную, балансируя на руках поднос с тремя чашками, чайником, сахарницей и вазочкой конфет. Она бросает взгляд на свою жену и слегка замедляет шаг, настороженная ее серьезным выражением лица. Второе явление: Роуз не дает Канайе ни секунды на то, чтобы построить предположения о происходящем здесь. Она выпрямляется и спрашивает совершенно нейтральным тоном: «Канайя, ты случайно не влюблена в Карката?». Третье явление: одна из чашек соскальзывает с подноса, падает на пол, промахнувшись мимо ковра буквально на пару сантиметров, и рассыпается осколками. Джон (то есть ты) делает ветряную штуку и поддерживает остальные вещи в руках Канайи. Конец первого действия. — Ой, мне так жаль, — ахает Канайя, и одновременно с этим Роуз бросается к ней. — Это мне жаль, дорогая, извини, я не думала, что ты отреагируешь настолько бурно, — она забирает у Канайи поднос, ставит его на стол, и возвращается к своей жене, чтобы поцеловать ее в щеку, аккуратно взять за руки и провести к тебе. Она еще раз целует Кан, но уже в тыльную сторону ладони, нежно держа за пальцы. — Все хорошо, но… По поводу Карката?.. — Канайя неловко замирает, и тебе здесь неловко вдвойне. Будь проклят Дейв с его бредовыми идеями, твои идиотские непонятные чувства и ты с твоей глупостью. — Джон тебе объяснит, а я уберу осколки, найду еще одну чашку и вернусь к вам, — обещает Роуз. Канайя смотрит на нее несколько встревоженно, а затем переводит настолько же нервный взгляд на тебя. — Посуда бьётся на счастье, — говоришь ты, потому что так всегда говорил папа, и тебе кажется необходимостью дать Канайе знать. Она вскидывает брови. — Правда? Люди так говорят? — Ага. Типа, если ты случайно разбил что-то, это хорошо, — если бы это было правдой, ты бы невзначай выкинул на пол всю посуду со своих полок, но, очевидно, удача решила обходить тебя при встрече. Канайя задумчиво кивает, а ты вздыхаешь и приступаешь к объяснениям. Когда слова заканчиваются, а Роуз вновь составляет вам компанию, они обе выглядят… необычно. Озадаченно, наверное. Ты смотришь на них, пытаясь выглядеть хоть сколько-то беззаботным, словно тебя совсем не волнует, все ли иногда хотят прижать Карката к себе и никогда не отпускать. Когда молчание концентрируется в комнате, словно густой туман, Канайя, наконец, реагирует: — Джон, я предполагаю, ты не знал об этом, но красная кровь Карката считается мутантной потому, что происходит от лаймовой, чьи носители были истреблены значительный период времени назад. К чему я это, — она откидывается на спинку дивана и упирается взглядом куда-то в стену. — Лаймокровные тролли обладали некоторым талантом к успокоению. Они могли приглушать гнев высшекровок одним своим присутствием. И способности, пусть и не в полной мере, передались краснокровным. Есть определенная вероятность, что эффект, который на многих, — ты выдыхаешь; «на многих», не «на тебя», — производит Каркат может быть вызван этим. — Но разве это влияет на людей? — интересуется расчудесная Роуз. Ты загоняешься самоанализом. Думаешь о том, как Каркат держал твои трясущиеся ладони, носился по дому, пытаясь найти второе одеяло, когда тебя начало колотить, и беззлобно ворчал, забивая тишину. Если бы тебя спросили… нет, это не было похоже на магию и сверхспособности. Это было похоже на умение заботиться. — Мне тоже кажется, что вряд ли, — соглашаешься ты. — Так… Роуз, ты тоже думаешь, что Каркат, типа… — ты заминаешься, — прикольный? «Никакого осуждения», — негромко говорит ей Канайя, и Роуз тяжело вздыхает. — Да, пожалуй, я вынуждена признать, что он несколько… обезоруживающий. Ты правильно сказал, как котенок. При том, что мы с Каркатом редко имеем удовольствие провести время вдвоем, за ним хочется наблюдать в какой-то странной манере. Хотя, — она оборачивается на Канайю и мягко обхватывает пальцами ее запястье, — я испытываю похожую смесь чувств к Кан. Знаешь, некое любопытство. Следить за реакциями троллей на что-то — это как ждать, пока кто-то откроет твой подарок. — Солидарна, — кивает Канайя. — Мы с Каркатом чуть более человечны, чем многие другие тролли, поэтому нам чаще представляется шанс поглощать вашу культуру, нежели наоборот, но, хм… я отлично представляю, о чем ты говоришь, — она гладит запястье Роуз в ответ. — Тем не менее, это определенно сложно спутать с влюбленностью. Я, конечно, не профи человеческой романтики… — Нет, ты права. Каркат вызывает аномально много положительных чувств, иногда даже резких, не совсем объяснимых, но, зная Дейва, это все же больше фигура речи. Любовь, но не влюбленность. Его не хочется, знаешь, поцеловать, — Роуз виновато косится на Канайю, но та лишь размеренно покачивает головой в знак согласия. Ты же совершенно не согласен. Совершенно. — Я бы определенно позволила ему поцеловать себя в щеку, и это вызвало бы у меня секундное удивление, но не более. Каркат кажется весьма тактильным по отношению к его близким. Ну, вам с Канайей и Дейвом, в основном. Но я бы не хотела целоваться с ним, и это важное отличие. Впрочем, Джон, если для тебя расклад ситуации выглядит иначе… — Нет, точно так же, абсолютно согласен, — выпаливаешь ты, потому что нельзя. Просто нельзя, чтобы она начала говорить про романтическое напряжение или что-нибудь такое. — Давайте уже переведем тему. Блинский, вот ведь не думал, что это так затянется… Ты нагло врешь. Врешь во всем. Ты такой лжец, думаешь ты, прощаясь с девушками двадцатью минутами позже. Ты был здесь только чтобы обсудить Карката, и ты наврал и им, и себе. Ты бы охотно целовался с Каркатом, и ты знал, что это затянется, и жить тебе хотелось не то чтобы очень. Но с другой стороны, это ведь совсем не то, Канайя с Роуз женаты и влюблены друг в друга, а Дейв не в отношениях, хоть ему и нравится Джейд. А тебе не нравится вообще никто. Именно поэтому Роуз Каркат просто симпатичен, Дейв сравнивает это с влюбленностью, а ты… тоже, но немного сильнее. И вообще, нашел у кого спросить, в самом деле, Роуз с Каркатом вместе-то бывают только когда он с Канайей или на общих сходках, а Канайя ему вообще как мать. Было бы лучше узнать у… Джейн, например. Она как раз не занята, хотя с Каркатом тоже бывает нечасто. Или Дирка, вот он почти идеальный кандидат на роль одержимого Каркатом. Можно было бы еще спросить у Рокс, но ранее, в весьма неловком диалоге, включающим в себя много объяснений чувств, вы уже разобрались с тем, что в данный конкретный момент жизни парни ее интересуют чуть меньше, чем херувимки, так что… М-да, пожалуй было бы весьма смущающе начинать этот разговор. Еще, наверное, тебе не стоит лезть к Джейд, потому что, ну, пока они с Дейвом ходят вокруг да около, ей едва ли понравится слышать теории о том, насколько нормально быть влюбленным в Карката. В плане, конечно, она спокойно отреагирует, но если она все еще не в курсе рода отно… о Господи, да просто всего этого балагана, ты устал думать об этом. Короче, лучше тебе не влезать. Но было бы неплохо поспрашивать разных людей, просто чтобы убедиться, что Дейв прав, и это совершенно платоническое чувство свойственно всем, кто хоть раз видел Карката, а эффект отличается только в зависимости от ситуации. Ты мысленно хвалишь себя. Молодец, Джон, очень логично. Тебе нет равных в оправдании себя. В итоге ты спрашиваешь, кажется, у всех, и впервые за последний год говоришь с таким количеством людей за один небольшой отрезок времени. В один день ты гоняешь чаи с Джейн, в следующий — пристаешь к Джейку, пишешь Терези, все же валяешься на коленях Рокси и даже мелькаешь у Джейд (просто чтобы не вызвать подозрений; тебе не хочется, чтобы она узнала, что ты был у всех, но не у нее, и расстроилась). Ты измотан в расчудесном смысле — сомнения выгрызают тебя изнутри, и ты морально сдох настолько, что думать о своих проблемах или жалеть о прошлом не остается никаких сил. Ты даже не плачешь втихомолку, потому что забываешь о том, что так можно. Это странно и не очень здорово, но ты был в нормальном плане нездоров уже кучу времени, так что перемены тут совсем невелики, просто твой мозг теперь заполнен не пустотой, а тем удивительным фактом, что все и правда больше или меньше влюблены в Карката. Кажется, даже Мэр (что физически невозможно) не вызывает такие чувства. Но ты все еще не чувствуешь себя удовлетворенным. Они не говорят то, что ты хочешь услышать. Джейн сказала, что Каркат вызывает в ней значительно больше приятных эмоций, чем любой другой внешне грубый человек, Джейк — что Каркат кажется тем, с кем можно выйти на поле боя, и кто защитит тебя ценой жизни, даже если ты лишь единожды пожал ему руку, Рокси читает тебе целую речь на тему того, какой Каркат маленький, и милый, и клевый, и она в этом наиболее близка к Дейву, но они… они не звучат так, как звучал бы ты, говоря об этом. Ты начал это только потому, что хотел убедиться, что это нормально, и так у всех, а теперь убеждаешься скорее в обратном, но пути назад нет. Если ты перестанешь, это будет значить, что ты просто боишься узнать… что-то. ЧТО-ТО. А твоя нынешняя деятельность значит то, что ты очень любознателен, только и всего. Впрочем, есть еще кое-кто, чьего мнения ты пока не узнал. В смысле, ладно, такой человек не один, ты еще не спрашивал Дирка, но это второстепенно. Тот самый кое-кто сидит, уставившись в экран, где над какой-то троллихой колдуют стилисты, чтобы она, очевидно, начала выглядеть как Хезер Чендлер, и ее мойспирит (или как его там) отгрыз кому-нибудь руку в приступе любви, и нервно трясет ногой, периодически задевая твою. Ты атакуешь его ступню своей, и в конце концов даже Каркату, истинному ценителю кинематографических изрыганий, больше нет дела до ахов и охов с экрана. Идет ожесточенная борьба за первенство по отдавливанию приятельских ног. Силы равны, понимаешь ты спустя минуту, поэтому сама жизнь вынуждает тебя ущипнуть Карката за бок, чтобы он взвигнул от щекотки и упал в сторону. Каркат визжит и утягивает тебя за собой, заставляет упасть ему на грудь, обхватывает ногами и бьет пятками по спине. Ты ойкаешь, но не потому, что ты повержен… хотя, как раз поэтому. — Если ты думаешь, что сможешь побить меня своими зубочистками до смерти, то ты ошибаешься. Я в выигрышном положении — задавлю тебя своим весом, — говоришь ты, поднимаясь и искренне надеясь, что Каркат свалит твое бешено бьющееся сердце на активную борьбу. Кадр на экране сменяется, и в комнате становится светлее. Румянец на шее, щеках и ушах Карката говорит тебе, что он явно думал не только о борьбе. Ты пугаешься. А потом вспоминаешь, что любить Карката — нормально, так у всех, и немного успокаиваешься. Кстати об этом… — Каркат, — говоришь ты, когда вы нормально садитесь на нормальном дружеском расстоянии друг от друга. — Что тебе надо? — отвечает он, не смотря на тебя. Ты глубоко, но очень тихо вдыхаешь. — Ты когда-нибудь думал, скольким людям ты, ну, типа… небезразличен? Каркат ставит фильм на паузу, и ты незаметно пододвигаешься к нему чуть ближе. Твое бедро внезапно касается его бедра. Ты вполне уверен, что этого не могло случиться, если только он не пододвигался к тебе, но в этом совершенно нет смысла, так что теория отклонена. — С чего бы мне, блять, об этом думать? Я не долбанный высшекровка, который обводит свою костяную шишку по периметру, думая о том, сколько троллей были бы не прочь посидеть перед ней, сложить ладони в молитвенном жесте и зажать его выпуклость между ними, — Каркат морщится, но отводит взгляд почти кротко, нервно, совсем не уверенно. Ты внимателен, как никогда. — Не знаю. Разве это не любопытно? Типа… не может же быть такого, что ты не нравишься никому? А представь, если этот человек не один. Очень даже может. Каркат, может, и живое доказательство этого правила, но ты — исключение, которое есть везде. — Даже если бы было так, — он склоняет голову и случайно бодает тебя рожком, тут же кивает в знак извинения и автоматически гладит место, которое стукнул, указательным пальцем, — какое мне дело? Да пусть хоть каждый ебаный придурок во вселенной, мне нравится один человек, и меня волнует только то, входит ли он в их число. А если у кого-то по-другому, то пошел этот эгоистичный мудак к херам за то, что ему нравится разбивать сердца его знакомых только чтобы число, на которое он наяривает, увеличивалось. А вот ты бы предпочитал, чтобы Каркат наяривал на число своих почитателей. — Тебе… кто-то нравится? — А тебе нет? — интересуется Каркат как-то слишком быстро. — Не знаю… Нет, наверное. Хотя, если честно, я не то чтобы уверен, но… — ты недовольно выдыхаешь. — Нет, не нравится. — Конечно, — кивает Каркат с самым неубежденным видом из всех возможных. Ты пихаешь его локтем в бок, и он, на этот раз абсолютно осознанно, тыкается в твою щеку рогом. Он снимает фильм с паузы. Ты набираешься смелости. — А тот, кто тебе нравится, это не Дейв? Каркат вырубает телевизор. — Ещё один ебаный, мать его раком, раз я услышу про Страйдера в своем алом квадранте… Ты больше не говоришь с ним о Страйдере в алом квадранте, но ты говоришь об алом квадранте со Страйдером. Дирк соглашается пройтись с тобой, что имеет очень мало существенного смысла, потому что ты предпочитаешь использовать полет как средство передвижения, но он никак это не комментирует и соглашается бесспорно. Ты думаешь о том, что Дейв определенно не промолчал бы, и мысленно признаешь гигантский карьер различий между Страйдерами. Может, именно это делает разговор с Дирком в какой-то степени проще. Ты не можешь предсказать его реакцию, но ты вполне можешь предположить, что она будет спокойной, и это немного умиротворяет твое воспаленное сознание. Ты рассказываешь ему про Карката уже привычными словами. С каждым разом твой рассказ становится все короче и ощущается логичнее, словно уже и не требует подтверждения, но ты все равно ждешь ответа с легкой тревогой. Дирк складывает руки на груди и смотрит на тебя из-под темных очков. На улице светит солнце, так что его голые плечи и черные очки выглядят достаточно уместно. А твоя кожа медленно поджаривается в тепле. — Я знаю, что, наверное, твое мнение будет опираться не совсем на то, на что у Роуз, например, — добавляешь ты в конце своей проникновенной речи (глупой болтовни). — Но все же… — Из-за того, что я — гей? — спрашивает Дирк. Ты иррационально пугаешься его прямоты и тут же начинаешь злиться на себя. Нет ничего такого в том, чтобы быть геем. Роуз — гей… Ну, в плане, женский гей. Лесбиянка. Ты мысленно бьешь себя рукой по лбу. Пожалуй, даже дважды. — Ага, извини, — супер, а извинился ты зачем? Он теперь подумает, что ты считаешь, что это что-то личное, о чем нельзя говорить. Это же просто гейство, абсолютно обычная тема для диалогов на Земле С. Дирк хмыкает и пожимает плечами. — Ноль проблем. У меня, по крайней мере, — он, кажется, ждет твоей реакции, но ты молчишь, поэтому он продолжает говорить, — по поводу Карката. Дирк снова замолкает, и ты не выдерживаешь, хотя вопрос должен был прозвучать невзначай, а твое волнение совершенно очевидно. — Ага, так ты, типа, согласен? — Ну, пожалуй, в этом что-то есть. Типа, Каркат вообще не мой тип, он слишком, — Дирк поднимает руки и сжимает-разжимает пальцы, как будто грозится схватить тебя, — знаешь. — Агрессивный? — пытаешься подсказать ты. Каркат не кажется тебе агрессивным, скорее раздражительным, но людям на ум обычно приходит не это. — Не, типа, — он тянет задумчивое «хм-м», — мелкий. И недовольный. И вообще, здесь, скорее, проблема не в том, кем Каркат является, а в том, кем он не является. — А кем он не является? — Ну, — Дирк отворачивается, снимает очки и протирает их краем майки, а затем усмехается, — придурком. — Твои вкусы довольно специфичны, — говоришь ты, чувствуя необъяснимое облегчение. Хорошо, Дирк — гей, и Каркат не в его вкусе, следовательно, Дирк на него не претендует, но это не то чтобы важно, ты не знаешь, зачем это выделил, важнее то, что, очевидно, то, что Каркат кому-то, не то чтобы тебе, симаптичен, не делает из кого-то, не то чтобы тебя, гея. И наоборот. Фух. — Шаришь, — кивает Дирк и, наконец, двигается с места. — А что насчёт тебя, Эгберт? Сердце пропускает удар, но ты реагируешь так же, как и обычно. — Думаю, он мне нравится, ну знаешь, как всем, как и говорил Дейв, — ты стараешься идти в ногу с Дирком, но нервозность вынуждает ускорять шаг раз за разом. — Ничего особенного. Просто это забавно, вот, в принципе, и все. — Нет, я имею в виду, вдруг он тебе нравится нравится. Теперь останавливаешься ты. Останавливаешься даже слишком резко. И фута не прошли. — С чего бы? — спрашиваешь ты, чувствуя адскую панику внутри, и правда искренне не понимаешь, с чего бы. Ты не влюблен в Карката. Совершенно нет. — Эгберт, — он перекидывает руку тебе через плечо и ободряюще хлопает по нему, — я просто спросил. Тем не менее, — лицо Страйдера непроницаемо, но ты так или иначе изо всех сил стараешься не смотреть. — Возможно, тебе стоит об этом подумать. — Я, э-э… Нет никаких причин думать, что Каркат мне нравится больше, чем кому бы то ни было еще! В смысле, да, он — мой лучший друг, но без подвохов, — говоришь ты быстро. Мозг отключается. Дирк молчит и ведет тебя под тень дерева. Солнце палит просто адски. Тебе страшно. — Слушай, Каркат, объективно, симпатичный. Типа, милый. Обаятельный по-своему. В нем заложена или, черт знает, может, воспитана комбинация черт, которая приятна абсолютному большинству лю… разумных существ, скажем так. Но это не та комбинация черт, которая заставляет всех хотеть поцеловать его, жить с ним, разговаривать о глубокой любви, заниматься сексом, если угодно. — Он опускает руку на дужку очков, и вместе с тем опускается опускается лезвие гильотины, и твоя голова отлетает от тела. Ты чувствуешь себя так, словно тебя сейчас вырвет, и впервые за очень долгое время ты не можешь даже вдохнуть. Наследник Дыхания не может дышать. Ирония. — Джон, я не могу сказать, что знаю, что ты чувствуешь, у меня не было толковых примеров того, почему гомосексуальность это плохо или хорошо, и я не испытывал проблем с самоидентификацией, но тебе нужно признать, что это хотя бы возможно. — Ты дрожишь. — Просто подумай над этим еще раз. Ты уверен, что не влюблен в Карката? Ты не уверен ни в чем, кроме того, что ты мечтаешь о том, как прямо сейчас на Дирка свалится вертолет, и ты оттолкнешь его в сторону, погибнешь героической смертью и никогда не воскреснешь. Ты бы хотел, чтобы тебя никогда не существовало. Чтобы вместо Джона Эгберта была какая-нибудь Джун Эгдерп, которая разбиралась бы с этим дерьмом гораздо лучше и не плакала бы по ночам, и ее отец бы не умер, когда ей было тринадцать, и ей было бы все равно, кого любить, и ее друзья были бы первоначально ее друзьями, а не теми, для кого ты — чужой. Ты чувствуешь себя беспомощным и жалким, потому что это конец, ты не можешь даже тупо дышать. Речь не идет о какой-то там ветряной штуке. Ты не можешь ничего. Ты урод. Ты не смог преодолеть то, что преодолели все остальные, и ладно бы это, но ты не смог даже принять, что ты любишь парня. Вот бы Дирк наступил тебе на горло или ебанул коленом в живот, чтобы ты больше не встал и чувствовал боль, которую заслужил, до конца жизни, хотя, с другой стороны, в груди болит так, что лучше бы он просто достал твое сердце рукой и раздавил его. Тебе кажется, что проходят часы агонии, но руки, аккуратно, но крепко сжимающие твои ладони, ощущаются почти ново. Ты резко вдыхаешь, слышишь шмыг и тут же осознаешь, что плакал. И от этого осознания заходишься рыданиями снова. Дирк гладит тебя по плечу, все еще держа за руку, и говорит что-то, в чем ты разбираешь только свое имя, но оно все еще кажется мерзким, и ты не хочешь слышать его, совсем-совсем. Течет время, и сейчас ты действительно чувствуешь каждую минуту такой, какая она есть, не длинной и не короткой. Солнце уходит. По округе внезапно проносится порыв ветра. Он ласково дергает твои волосы, и на тебя так же необъяснимо накатывает спокойствие, словно тишина после торнадо. Тебе не хорошо, тебе никак, но это даже лучше. Ты делаешь еще пару рваных вдохов, потому что грудь сводит, и поднимаешь взгляд. — Порядок? — спрашивает Дирк просто. Ты киваешь. По меркам всего, что было до этого — это воистину порядок. Возможно, самый идеальный за последние несколько лет. А еще адски болит голова. — Извини, чувак. Я не думал… просто не думал. — Все хорошо, — говоришь ты. — Но я, пожалуй, попробую добраться до дома. — Я провожу. Ты корчишь привычную, но какую-то ужасно давно забытую гримасу ярого несогласия. — Твой дом в двух шагах, зачем? Дирк пожимает плечами, но непреклонно направляется за тобой. Дома ты спишь семнадцать часов подряд, проснувшись лишь единожды. И наутро (оно наступает слишком рано) не помнишь ни одного сна. — Дейв! — говоришь ты вместо приветствия, когда замечаешь Страйдера на крыльце их с Каркатом и Джейд дома. Он стоит, опираясь на перила, и выглядит так, что ему для полной романтики образа не хватает только сигареты. К счастью или сожалению, он не курит, а просто копается в телефоне, но это тоже выглядит вполне достойно. Будь ты маленькой девочкой (или Джейд), тебя бы впечатлило. Кроме того, тот факт, что ты сможешь поговорить с ним, не прячась от мистера Вантаса, заставляет тебя выдохнуть. — Эгберт, — говорит он и прячет телефон в карман. Ты думаешь, что он спросит, не поехала ли у тебя крыша, потому что предложение о встрече после одиннадцати вечера не всем покажется адекватным, но он лишь пялится на тебя сквозь очки и, наконец, выдает: — Ты в норме? — Ага, извини, что пришлось тебя дернуть. — Ты снимаешь рюкзак и открываешь его. — Короче, в чем, собственно, дело. Заполни. Прямо сейчас. И никаких вопросов. Ты передаешь ему лист А4 и ручку, и Дейв сначала вскидывает брови, смотря на тебя, а потом вчитывается в текст на листе и делает совсем сложное лицо. — Это… — Да. Пиши. — Джон, ты же понимаешь, что это не… — У меня был замечательный разговор на эту тему полнедели назад. Просто проставь галочки, тебе сложно? Дейв смотрит на тебя мучительно долго, а затем медленно кивает и начинает потихоньку отмечать пункты списка. Ты молчишь, смотря на небо, темное до ужаса, и растерянно думаешь о том, что сейчас ведь лето. И тебе почти двадцать. И твоя бывшая интернет-подруга теперь живет совсем рядом и жената на инопланетянке. А папа где-то среди этих звезд, которые видны не очень хорошо, потому что вы живете не в лесах, а рядом с цивилизацией, с этими людьми, и троллями, и другими странными существами, которые осваивали эту планету тысячи лет. У нее тоже есть история, как и у твоей уже мертвой Земли. И папа, может, и умер еще тогда, когда Земли С не существовало, но едва ли это имеет значение. Он все равно где-то есть и где-то жив. Может, в другой вселенной, может, на небесах, как считают всякие странные ребята, а может просто в твоей памяти. Но он был, и это все, что на самом деле важно. Может, это так же работает и с твоими друзьями. Главное, что они были живы, что ты узнал о них достаточно, и что они знали о тебе так же кучу всего, и неясные игровые штуки с сеансами, смертями и перерождениями не так уж и важны. Они любят тебя сейчас, а ты любишь их. Вот, например, Дейв. Ты бы так ржал в тринадцать лет, думая о том, что он неиронично рассмотрит идею отношений с маленьким злым троллем, после того, как спасет кучу жизней довольно самодеструктивными скачками во времени. А в итоге, после всего этого пиздеца, ему опять нравится Джейд, как будто вам по десять. Ты любишь их. Ты так любишь их всех. — Бля, Эгберт, «Я хочу увидеть Карката голым а) из любопытства; б) по другим причинам», какое тут может быть «не задавай вопросов»? Всех, кроме Дейва. — Дейв! — «Я считаю Карката своим другом» — супер, галочка, «Я считаю Карката симпатичным» — ну окей, допустим, «Я хочу поцеловать Карката а) в нос; б) в щеку; в) в губы; г) другое» — блять, «Я хочу увидеть Карката голым» — чувак, да было бы на что смотреть. Ты вскидываешь голову, и Дейв отмахивается. — Да я прикалываюсь. Но, серьезно, Эгберт, ты в порядке? Ты глубоко вздыхаешь, достаешь из рюкзака еще один листик и молча протягиваешь Дейву. — А это что? Пример того, как должны выглядеть галочки, чтобы машина их прочитала? Или ответы на тест? — Это моя анкета, — отвечаешь ты раньше, чем Дейв предложит еще вариантов. Ты буквально слышишь, как его мозг, работающий на скорости тысяча слов в секунду замедляется до жалкого «э-э». — Я ее заполнил. Там подписано. А ещё там стоят галочки после каждой строки. Ты глубоко вздыхаешь и опираешься на перила, а затем осторожно переводишь взгляд на Страйдера, ожидая увидеть искреннее непонимание на его лице, но неожиданно застаешь почти довольное выражение. Он улыбается. Нутро орет и паникует, вкидывая варианты о том, что Дейв смеется над тобой, или ненавидит, или сейчас прогонит, но ты не успеваешь услышать ни слова. Дверь распахивается, и появляется Каркат. — Эгберт, — говорит он. Ты не готов. Ты не был готов увидеть его, услышать его, и посмотреть на нахлынувшие на тебя чувства под другим углом. Не теоретически, а на практике осознать, что всё это — не глубокое дружеское уважение. Но тебя не рвет от этой мысли, и хотя от нее все равно хочется отгородиться, ты почти можешь это контролировать. — Хоть бы сказал, что придёшь. Или… — он вдруг замирает. — Вы хотели побыть, типа… — Не-не-не, все не так! Просто этот разговор касался только Дейва, а ты, может, уже спал, так что… — А. Круто, — говорит Каркат и, о нет, делает шаг к вам. Дверь за ним захлопывается. — Круто, — соглашаешься ты. Дейв все ещё улыбается. Каркат наклоняется к тебе и аккуратно касается запястья. — А че ты сделал со Стра… Эгберт, ты ледяной! Могли бы и зайти! Он сжимает твою ладонь в своих, очевидно, пытаясь ее отогреть; тебе не то чтобы холодно, но Каркат по температуре как печка на ножках. Сердце колотится в груди с просто адской скоростью, и осознание того, почему это происходит, заставляет тебя испытывать страх, но ты повторяешь себе, что все в порядке, и это нормально, и нет ничего неправильного в том, что тебе нравится Каркат, а не Рокси. — А это что за хуета? — интересуется Каркат, кивая на листы в руках Дейва, и тот тут же хватает их к нему пустой стороной, чтобы совсем ничего не было видно. Ты паникуешь. Вот теперь реально. — А-а, это… — Эгберт проводит опрос человеческой части населения по просьбе Джейн. Пиздец, конечно, она важная, раз ради нее мне пришлось размять булки и разъебать хренов листочек тыщей нереальных галочек. Тебе такое и не снилось. — Каркат тянет руки к листам, но Дейв вовремя вскидывает их вверх. — А-а-а, держи свои тролльи культяпки подальше, это опрос хуман-онли. Каркат берется за другую твою ладонь, горячо дышит на нее и растирает в своих руках. — Разве это, типа, не троллефобно? Скрывать данные опросов одной части населения от другой? — Бля-я, — Дейв делает шокированное лицо, — а мы и не подумали. Джон, ну-ка ноги в руки и полетел давать по башке мадам Крокер. Совсем стыд потеряла. Это очень неправильно с ее стороны. Ты, наконец, обретаешь возможность кивнуть и, проникаясь игрой Дейва, вливаешься. — Точно. Только, Каркат, можно попросить тебя не рассказывать об этом? Не хотелось бы из-за одной ошибки поднимать панику, типа, Джейн Крокер — троллефобка. Это просто неурядица, окей? — Забились, — кивает Каркат со сложным лицом, и ты забираешь листы, сминаешь их и кидаешь в рюкзак. — Ладно, мне давно пора. Спишемся с вами, лады? — ты в темпе делаешь шаг в сторону, и Каркат с Дейвом глубокомысленно кивают. — А, Эгберт, — говорит Каркат, когда ты уже спускаешься по лестнице. Ты чуть не наворачиваешься. — Я собирался зайти к тебе на днях. Ты будешь свободен? А то в последнее время ты только и делаешь, что шароебишься везде подряд, а я прыгаю чуть ли не с сачком, как полоумный… — он хмурится, и ты испытываешь укол желания обнять его и вместе с тем желание никогда об этом не думать. — Я же делал тебе ключи, зайди сам, если будет не лень ждать, а я почему-то не на связи, лады? Будь как дома, — говоришь ты. Каркат кивает. Ты тоже киваешь. Дейв опять лыбится, будто знает больше, чем остальные, что ощутимо тебя настораживает. Спустя пару дней ты застаешь Карката у себя дома. Он валяется на твоем диване и, стоит тебе появиться в дверях, недовольно хмурится. — Ты че, вообще игнорируешь любые сообщения? — Ты мне не… — на экране уведомление о четырех пропущенных, и ты бьешь себя по лбу. Точно, ты же выключил звук на ночь и так и не включил. Идиот идиотом. — А. Извини. Каркат трясет головой и садится по-нормальному. — Я там принес тебе кое-чего, думал, вдруг, ты опять забыл, что кожаным мешкам нужно есть, но, очевидно, все в норме. Ты глупо моргаешь. Каркат, который ведёт себя как обычно, приходит к тебе домой, лежит на твоем диване, покупает тебе еду и, типа, даже заботится, ощущается… странно. Ты чувствуешь себя беспомощным и дезориентированным, но не настолько плохо, как раньше. Просто… Ты ведь в него влюблен, как выяснилось. И к этому даже можно привыкнуть. Ты уже чувствуешь себя так, будто сделал маленький прогресс, и это много, это больше, чем все твои ранние попытки функционировать. — Спасибо, чувак. — Ты облокачиваешься на спинку дивана. — Как дела у вас с дейвджейд? — Бля-я-я, — говорит Каркат и рассказывает тебе, говорит много, как по делу, так и просто просто забивая паузы в потоке информации, и ты… ты просто слушаешь. И думаешь о том, какой он хороший. Не во всем, конечно, но как много в нем светлого, теплого, и как много темных закрытых шкафов, того, о чем не расскажешь первому встречному. Ни за что на свете, думаешь ты, и эта мысль приносит очередную волну облегчения, стирающую еще один слой волнений, никоим образом любовь к этому маленькому троллю не может быть мерзкой. В тебе много хуйни, больше, чем во многих, и ты во многом считаешь себя убогим человеком, но это точно не из-за любви к Каркату. — Эгберт, — зовет он, и ты вздрагиваешь. — Ты пялишься на мое лицо и молчишь. — Я задумался, — тут же оправдываешься ты и отворачиваешься, пытаясь найти, чем занять руки и глаза. — И немного пропустил то, о чем ты говорил. Я, конечно, понимаю, что прошу слишком многого… — Я повторю, если… сделаешь мне кофе, — благосклонно соглашается Каркат. Ты выдыхаешь и уходишь на кухню. Он стал гораздо меньше ругаться, думаешь ты, особенно на тебя. Тот факт, что это, вероятно, связано с твоим жалким видом, не прельщает, но его забота о твоем состоянии трогательная, как пиздец. Ты тыкаешь кнопки на кофеварке, и думаешь, что твоя жизнь похожа на удаление очень въевшейся татуировки. Рокси на психах набила себе какую-то чухню на ноге, пожалела через два месяца, и все еще ходит на сеансы удаления раз в пару месяцев. Это долго и больно, но спустя энное количество сеансов удаления останется чистая кожа. Вот на что похожи твои попытки выбраться из болота, в котором ты оказался. Когда ты ставишь кофе на диванный столик, Каркат даже не смотрит — он занят какой-то газетой или чем-то типа того. Ты напрягаешь мозг, пытаешься вспомнить, покупал ли ее, но ничего похожего в голову не приходит. Тревожность сразу начинает нашептывать тебе о том, что ты совсем не замечаешь, что делаешь, но рациональное зерно напоминает, что Каркат принес тебе что-то, и газета вполне может относиться к этому. Тем не менее, стоит тебе попытаться заглянуть в страницы, Каркат прижимает ее к груди и смотрит на тебя, как на злейшего врага. — Кыш, это моя месть за твой соцопрос. Ты показываешь ему язык и садишься на лестницу, раздумывая о том, что в гостиной не помешало бы поставить еще кресло или, может, два. Тебе наконец-то не похуй, и это осознание радует. Ты боишься сглазить. Каркат медитативно шуршит страницами, чем-то, кажется, чиркает, и ты чувствуешь себя дома. Это — твой дом. Немного неудачно, конечно, что картину завершает только Каркат, который едва ли согласится прописаться здесь и ебаться с твоими загонами дольше, чем пару дней, но… — Эгберт, — зовёт Каркат. — Можно нетактичный вопрос? — Как будто у тебя есть другие, — отшучиваешься ты. Каркат выглядывает из-за спинки дивана и все-таки подходит к тебе. Опирается на перила лестницы на второй этаж. Мнется. — Ты… я… Нет, ладно, забудь, неважно. — Он отворачивается. Замирает. Поворачивается снова. — Или… Ладно, погоди, мне надо подумать. Возможно, я сейчас натворю хуйни. — Каркат, в чем дело? Чувак, — ты настороженно сводишь брови, — я не хочу давить, но ты можешь рассказать мне что угодно, если хочешь. Каркат молчит, а затем наклоняется, открывает газету, достает одну страницу и протягивает ее тебе. Занимает долю секунды понять, что тебе нужны очки получше, и это далеко не страница газеты. Это то, что Каркат усиленно ей прикрывал. «Я считаю Карката своим другом», «Я считаю Карката симпатичным», «Мне нравятся рожки Карката» и еще куча подобных вопросов, ответ на которые ты уже знаешь, составляют длинный список, и возле каждого из них стоят галочки. Это твоя ебаная анкета. Блять, ты же должен был сжечь это, откуда… Должен был. Но не сжег. И оставил листы валяться у камина вместе со старой газетой, которую нашел, когда искал бумагу для анкет. Теперь ты помнишь. Ты снова хочешь себя убить. — Это реально нетактичный вопрос, — говоришь ты, потому что это единственное, что генерирует мозг. Ты ненавидишь себя так сильно, что хотел бы сидеть на самом верху лестницы, чтобы сброситься с нее головой вниз. Все внезапно оказывается разрушенным. Тот прогресс, те мысли, тот Джон, который с каждым днем становится все ближе к тому, чтобы принять свою гомосексуальную сторону. Ты чувствуешь, что слегка дрожишь. — Это… шутка? — спрашивает Каркат. Но ты не можешь придумать достойную ложь, как и не можешь найти в себе силы сказать правду. — Я сейчас сдохну, чувак, — просто говоришь ты, и Каркат вдруг садится и обнимает тебя, крепко, чтобы тебя перестало трясти. Он не такой большой, чтобы на самом деле заставить тебя замереть, но чужое тепло слегка отрезвляет. — Блять, я опять облажался. Это все, что я умею. — Джон, — говорит Каркат. Ты протяжно стонешь, надеясь, что это тебя убьет. — Все нормально. Ты ничего не испортил. И никогда не портил. Рациональное зерно, по семейным обстоятельствам решившее стать рациональным атомом, предлагает идею того, что если после того, как Каркат увидел эту хуйню, он не то что не ушел, но даже смог тебя обнять и попытаться успокоить, все не так плохо. Он поудобнее перехватывает тебя, опускает (скорее, поднимает) ладонь тебе на затылок и начинает мягко массировать его пальцами. Делать вид, что тебя здесь нет, кажется приятным вариантом. — Я… полагаю, это не лучшее время для разговора, но мне показалось, что сейчас тебе лучше, чем обычно, поэтому… в плане, я не хотел молчать еще сто лет. Эгберт, — он прижимается своей щекой к твоей и говорит почти на ухо, — мы не тупые. Лалонд, да и все, давно заметили, что ты выбираешься к нам как по расписанию и выглядишь побито. Она уже даже пыталась с тобой поговорить, но… Но мы думали, что ты справишься и тебе просто нужно время. Очевидно, тебе нужна помощь, в том числе и окружающих, и мне просто… жаль, что многие из нас так увлеклись тем, что обрели, что забили на все остальное. Я… очевидно, запоздал с этими словами, но просто помни, что ты не один, что бы ты там не думал. Я тебя, ублюдка, не видел тысячу лет, мне абсолютно посрать, из какой ты вселенной, главное, что ты — это ты. И то, что в «ты» входит депрессия, меня не смущает. Ты справишься с этим. Ты молчишь, чувствуя, как сердце набирает бешеный ритм, а на глазах опять выступают слезы. Каркату совсем необязательно быть таким прямолинейным. Они все всё знали. И не сказали. Пытались дать тебе пространство. Что ж, ты их подвел. — Я вас подвел, — говоришь ты, потому что тебе больше нечего скрывать. Все карты, в том числе гейская, вскрыты. — Никого ты не подвел, балбес, — Каркат яростно наглаживает твой затылок, иногда спускается на шейные позвонки и спину. Ты немного плывешь от этого. К сожалению, моральные ощущения все еще ярче, чем физические. — Это мы тебя подвели. Не ты виноват в том, что не увернулся от пиздюлей жизни. И ты никому из нас ничего не должен, поэтому не мог сделать что-то не так, понял? Эгберт, — он отстраняется и пытается заглянуть тебе в лицо. Его взгляд неожиданно теплый, и ты ловишь легкое дежа-вю, будто уже видел, как кто-то смотрел на кого-то похожим образом, — нам не все равно. Ты не один. Ты не чужой. Ты пережил дохуя всего и тебе, вероятно, нужны таблетки и терапия, чтобы выбраться из всей этой параши, но, — ты, наконец, открываешь глаза и глубоко вдыхаешь-выдыхаешь, — если тебе нужен кто-то рядом. Типа, реально рядом… Каркат отстраняется и кладет на твои колени еще что-то, а затем проводит большим пальцем под твоими глазами, стирая влажные следы. Ты смотришь на то, что он тебе дал, а он смотрит на тебя с хмурым выражением лица. Это лист, кажется, тот, на котором писал Дейв. Но теперь все пункты отмечены галочками, не похожими на дейвовские, имена «Каркат» везде зачеркнуты, и над каждым из них написано твое, а в самом углу, там, где ты оставлял свою подпись, неаккуратно написано «Каркат Вантас». Ты пялишься и чувствуешь себя так, словно разучился читать. «Я хочу поцеловать Джона Эгберта». «Я хочу спать с Джоном Эгбертом в одной постели». «Я влюблен в Джона Эгберта». — Это… — Если ты, мудак, сейчас пошутишь про мою любовь к схемам, я откушу, прожую и выплюну твою ушную раковину. Ты обнимаешь его вместо ответа. Каркат пыхтит и тоже обнимает тебя. И нутро, которое только что бушевало от страха, заливает тем, о чем ты уже даже не помнил. Тебе не плохо, не пусто и даже не средне. Ты… Ты чувствуешь легкий трепет надежды.