Стоп-слово

Температура на улице ниже ноля, но Ване жарко, не смотря на тонкую куртку. Промозглый ветер вопреки всему не пробирает до костей, даже когда Светло выкуривает две подряд у подъезда. В домофон звонить не хочется. Ваня не планировал заставать его врасплох, да и вряд ли у Фаллена вышло бы хоть что-то подобное. Кажется, он всегда его ждет: вот и сейчас, уставившись на Ваню, Евстигнеев не выглядит удивлённым. Просто отступает на пару шагов, пропуская его в квартиру. Светло здесь уже был, раз или два, или больше; впервые еще летом. А сейчас — зима, теплая для Питера. С ветрами и дрянью с неба, смесью снега, дождя и чего-то мерзкого. Ваню бросает в жар, хотя он в глаза Евстигнееву даже не смотрит. Раздевается, разувается, пытается заставить руки не дрожать. Ваня здесь, потому что он должен здесь быть, потому что так хорошо и правильно, потому что может быть только так и никак иначе. У Вани живот сводит от мысли, что его бы здесь могло не быть. Евстигнеев так и не произносит ни слова, идет в спальню, так, словно знает, что Светло пойдет следом за ним: не поднимая взгляда, не говоря ни слова. И ведь Светло действительно идет. Евстигнеев в окно смотрит, так, будто Вани здесь нет, будто он его не впустил в свою квартиру только что. Гостеприимства — ноль целых, хер десятых; Ване оно, впрочем, и не нужно вовсе. Ваня на колени опускается в нескольких метрах от него. Ковер тонкий, шершавый, Ваня проводит по нему кончиками пальцев и тут же отдергивает руку. Может, надо было раздеться сразу? Он бы сказал. Евстигнеев бы сказал, если бы хотел этого. Евстигнеев в окно смотрит молча и делает вид, что Вани здесь нет. Ване сдохнуть хочется от мысли, что его могло бы здесь не быть. Светло старается дышать как можно тише: его выдает сердце и дрожь в руках. — Ты выбрал стоп-слово? — Евстигнеев задает свой вопрос; и это первое, что он произносит с тех пор, как Ваня зашел в его квартиру. Ни тебе здравствуй, ни тебе как день прошел, ни тебе любая иная дань вежливости. В их отношениях с Евстигнеевым все не как у нормальных людей. Светло кивает, не поднимая взгляда, вслушивается напряженно в шаги. Ваня подходит к нему очень медленно. Сейчас он, конечно, не Ваня никакой. Иван, Иван Игоревич, Рудбой. Светло облизывает пересохшие губы, а в мыслях все равно — ВаняВаняВаня. Прикосновение пальцев к щеке обжигает: Евстигнеев гладит его лицо, а потом подцепляет его подбородок, заставляя поднять голову. В глазах у Рудбоя — непроглядная тьма, будто вместо глаз у него две черных дыры. Засосет и все, не будет никакого Светло, никаких даже о нем воспоминаний не останется. Сосать, конечно, будет сегодня Фаллен — если ему, конечно, позволят. Евстигнеев позволит. Хочется нервно рассмеяться, отстраниться, отодвинуться от этого взгляда. Светло чувствует себя обнаженным, раздетым, вывернутым наизнанку. — Какое? — Евстигнеев спрашивает, глядя ему в глаза. Температура в Питере сегодня ниже ноля, в спальне открыта форточка и должно быть прохладно. Ваню бросает в жар. Ваня разлепляет губы, и его собственный голос кажется ему каким-то чужим. — Охра. Евстигнеев кивает, отстраняясь, и, прежде, чем отступить, проводит большим пальцем по губе Вани.