make me feel good

      Стоит только ему открыть рот, чтобы что-то сказать, как Россия прикладывает палец к его губам.       «Молчи. Не произноси ни слова.»       Союз не спрашивает, как Российская Федерация, отличник-гимназист, очаровашка и первый красавец школы, которого из года в год таскали на олимпиады и конкурсы, оказывается здесь. Может, он одна из элитных проституток этого клуба, может — один из посетителей. Это не так важно на самом деле, потому что Советский Союз больше не его учитель. Да и читать морали в дорогущем стрип-клубе, где они случайно столкнулись, как-то не совсем правильно.       Федерация ловко забирается к Союзу на колени, с какой-то неуловимой, необычайной грацией во всех движениях. Со всех сторон льется приглушенная музыка, достаточно громкая, чтобы не слышать, что происходит на втором этаже, но не раздражающая, как оно бывает в других клубах. Томная. Пошлая и особенно интимная, и уже это определенно заводит. В центре зала, на небольшой сцене, танцуют несколько стриптизерш, выгибаясь и демонстрируя прелестные формы, но СССР смотрит только на Россию. На его смазливое лицо, в темноте сияющее странным, пошлым очарованием, на хитрый прищур ярких-ярких голубых глаз. Сжимает бедра, с удовольствием замечая, как Россия выгибается навстречу. Латексный костюм скрипит и сковывает движения, но Федерация выглядит в нем пиздецки сексуально, так, что не хочется отводить от его тела взгляд, только смотреть и гладить, трогать-трогать-трогать, потому что Россия слишком ахуенный. Его хочется всего и без остатка, а сам Россия и не против — поддается вперед, ерзая на союзовских коленях. Поддевает изящными пальцами подбородок мужчины и целует первый. Податливо открывает рот, стоит только Советам взять инициативу на себя. У России губы отчего-то напоминают малину, слишком сладкие, и СССР несдержанно кусает их, чувствуя, что мальчишка от этого слабо трясется в его руках и стонет в поцелуй.       «Четров изращенец,» — усмехается, спускаясь к ключицам и груди, не прекрытым костюмом — вырез треугольный и чересчур грубокий, и аристократично бледная кожа очаровательно контрастирует с глубокой, начищеной до блеска смолью латекса. Союз невесомыми поцелуями спускается к ключицам, с причмокиванием вбирая кожу в рот.       — Первое правило клуба — никаких меток и засосов, — строго произносит Федерация. Во всяком случае пытается вложить в голос именно строгость, несдержанно постанывая. Ему чертовски нравятся действия бывшего учителя, блуждающие по телу сильные руки, но правила есть правила.       СССР оставляет укус где-то на изгибе шеи с утробным довольным рыком. Голос у него сел от возбуждения, переходя на томный, властный бас, и Россия готов кончить только из-за этого.       — Похуй.       Федерация хмыкает, зная, что с мужчиной абсолютно бесполезно спорить, — да и не хочется — и тянется к костюму. Расстегивает несколько нижних заклепок. Задумчиво проводит ладонью от груди к ширинке брюк. У Советов уже стоит, и Россия польщенно щурится. Массирует головку через ткань боксеров, дразнит, с упоением вслушиваясь, как мужчина рычит куда-то ему в шею. Но и у самого русского уже двоится в глазах от возбуждения, поэтому он наконец стягивает с Союза и боксеры, гладит уже всю длину, собирая на пальцы капли предэякулята.       Пальцы с бедер смещаются на задницу, заставляют прогнуться сильнее. СССР проводит пальцами по ложбинке между ягодиц, без удивления ощущая на пальцах масло — кожа должна быть достаточно скользкой, чтобы носить такие ахуенные латексные костюмы.       Россия нетерпеливо ерзает, втягивая мужчину в очередной поцелуй. Легко давит на плечи, заставляя откинуться на спинку дивана — он сделает все сам. Всегда так делал. Колени скользят и разъезжаются, когда Федерация опирается на кожаный диванчик, приподнимаясь, поэтому одну руку приходится оставить на союзовском плече. Второй он задает правильный угол проникновения, чтобы не причинять себе боли лишний раз — боль Россия не любил. Разве что грубый секс, но он никогда не признается, что пожестче тоже ничего. Даже под дулом пистолета, блядь.       Проникновение приносит только легкий дискомфорт. Как бы не хотелось даже думать об этом, Россия был эскортником, — дорогим и смазливым — а значит у него нет времени на растяжку — либо готовься сам, либо терпи. А боль Россия все еще не любит. СССР сжимает ладони на его бедрах, насаживая резко и быстро, так, что Федерация давится собственным стоном. Нетерпеливо подмахивает бедрами, а Россия просто подстраивается под его темп.       Советы целует его настойчиво и мокро, облизывая и кусая губы; они сталкиваются зубами, тут же остраняясь совсем ненадолго, чтобы вдохнуть — воздух тяжелый, кажется, будто он комьями застревает в легких; по подбородку течет слюна. Советы гладит его бока и бедра, и России кажется, что ладони плавят даже латекс костюма, а вместе с латексом тает и он сам, словно шоколад в фольге, забываясь.       СССР толкается особо глубоко, упираясь головкой в простату, и Россия закатывает глаза, издавая какой-то задушенный всхлип. По внутренней стороне бедра струится семя, и он думает — надо было подумать о презервативах.       И еще о том, что для школьного учителя Советский Союз слишком хорош в постели.