heart-stained sheets

      Дом Кэйи был таким же экзотичным, как и он сам - роскошно украшенный; в коврах, тяжелых драпировках богатых тканей и полон изящных, тонких скульптур на тёмно-синих комодах и прикроватных тумбочках. Дилюку показалось, что даже решётка у камина была сделана в десять раз изощрённей, чем вся мебель на винокурне вместе взятая.       Ему тут не нравилось бывать. Куда ни посмотри - яркие цвета, максимализм интерьера, угнетающий своей нагромождёностью разум и утомляя всякого присутствующего здесь, не давая возможность отдохнуть глазам. Дилюк недовольно сморщился и потер глаза пальцами, в надежде облегчить окутавшую их усталость.              Вероятно, громоздкий интерьер был разработан, чтобы отвлекать от сути - а особенно, в случае Кэйи, не давать отвлекаться на мысли в голове, позволяя бесчисленное количество раз скользить глазами по элементам декора.       Как он здесь оказался? Внимательный взгляд лазурного глаза Кэйи, наблюдавший за его ночными похождениями, приближающаяся грозовая туча и предусмотрительно оставленное открытое окно. Дилюк бы сам удивился, как послушно он запрыгнул по балкам и залез через окно в помещение, пропахшее лилиями, но он чувствовал - хотя и не хотел признавать - себя подозрительно усталым, хотя ночь была относительно спокойная. Голова казалась слишком тяжелой, а слух слегка притупился: состояние объективно не очень рабочее, а Дилюк - не идиот, чтобы отрицать очевидное.       Он расположился в кресле у окна, сбрасывая предусмотрительно накидку, перчатки и сюртук, оставляя небрежно висеть на спинке стула. Царящую мрачную атмосферу полумрака способен даже заметить такой чёрствый человек, как он - Кэйа выглядит чуть свежее, чем Дилюк, проводящий свои ночи в бесчисленных схватках, но не шибко: под глазами легкие мешки от недосыпа, рубашка для сна, помятая и слезшая с плеча говорила о том, что тот несколько минут назад спал, а в глазах - задумчивость, будто бы его разум остался в его сне. Рубашка, замечает Дилюк неосознанно, чуть прикрывает смуглые бедра, что не смущает Кэйю - сколько раз они, как-никак, видели друг друга в чем мать родила.       Ноги Кэйи длинные; переходящие плавно к тонким, резным щиколоткам, обхватить их ладонью ничего не стоит - с хлопком грома Дилюк дёргается, словно пойманный воришка на краже золота, и отрывает взгляд от так заинтересовавших его участков тела.       В ресницах синих глаз, что чрезвычайно близко к нему вдруг оказались, засохшая влага. Дилюк думает, что не только для него ночь оказалась трудной. Воспоминания наполняют его голову неостановимо, как надвигающийся шторм: кажется, что тысячи лет назад Кэйа особенно сильно ластился к Крепусу или Дилюку в дождливые ночи - будто они напоминали ему что-то. Что-то, что он так безуспешно старался забыть. Что-то, о чем он не обмолвился даже в ту роковую ночь. Рангвиндр гадает - не всё те же кошмары преследуют Кэйю до сих пор, от которых в детстве не помогали даже его объятия?       Застрявший в своих мыслях, он не замечает, как прохладная ладонь скользит под челку, на разгорячённый лоб.        - Дилюк, у тебя жар.       На оголенное плечо скользит синий шёлк волос: некоторые пряди прокрадываются под ткань, Дилюк чувствует, что завидует им. За эту мысль хочется себя ударить.       Да, жар, а разве не всегда? Ярость просела в каждой клетке крови и так часто мешала ему дышать, мешала наслаждаться простыми вещами, мешала быть рядом с Кэйей - но заставляла хотеть ему свернуть шею из-за предательства, что было так давно. Которое можно было бы уже и простить. Неспособный понять свои желания, осуществить их, он мог лишь только тлеть.       Мысли, одна хуже другой, лезли в усталый мозг: о том, что ему ничего бы не стоило нарушить пакт о ненападении и холодной ненависти, причинить мстительную боль, но и выразить все ещё существующую в нем нежность. Кэйа бы подчинился, открылся в интимности ночи, гонимый первородным страхом существ из его снов, что овили разум тисками проклятий и секретов.              Дилюк думает, что мог бы - как бы хотел - вдохнуть запах ароматического масла у висков; обнять до скрежета чужих рёбер, не отпускать; поцеловать в лоб, как в детстве в тени виноградника; прошептать несказанное, сладкое как нектар; пройтись руками по открытой шее, не перекрывая дыхательные пути, но намекая о том, что мог бы; взять, обвивая мягкие бедра пальцами до синяков... От последней, абсурдно вульгарной мысли в океане нежности саднит обвиняюще под боком - не время и не место - у них за плечами тысячи нерешённых вопросов, тысячи невысказанных оскорблений. Дилюк сглатывает вязкую слюну, пытаясь выгнать мысли из головы - бессонные ночи помутнили его рассудок, усиленные непривычно задумчивым капитаном, столь прекрасным и одиноким во вспышках молний.       Частичка "полуночного героя" в нём твердила - "обними, будь рядом", злобный огонь, требующий жертвоприношения в нем - "причини боль, возьми своё по праву", а наивный мальчик, оставшийся в далеком прошлом, все ещё шептал в его сердце о святой, непоколебимой любви в его сердце.        - И с температурой ты пошел геройствовать?       Тон его голоса раздосадованный: несмотря на сотни слоев фасада, Кэйа не мог избавиться от волнений о дорогих ему людях, пусть и не рассказал бы им об этом даже под угрозой жизни. Когда тот тянет его за руку, заставляет перебраться на кровать, Дилюк действительно осознает, что что-то не так - голова слегка кружится, а мысли разбегаются по углам комнаты, лишь бы избежать здравости мышления. Чувство долга притуплено, список дел, что постоянно вертится в его голове пропал - все чувства обострены на незначительных деталях: когда они садятся на кровать, Кэйа протягивает руку к лежавшей слева от него расчёске - проводит ею по своим волосах, будто бы наскоро оканчивая их прихорашивание. Длинные волосы послушно расходятся под зубчиками, щекоча кончиками простыни - у Дилюка никогда не получалось отрастить свои волосы такими же длинными, что особенно расстраивало его в детстве.       И опять Дилюк не замечает ладонь у себя на щеке, отвлечённый - будто бы ей там и место всегда было. Кэйа предлагает, тихим, мелодичным голосом и обессиленным - будто бы уже заранее сдавшимся убедить Дилюка выпить зелье от простуды; всё-таки тот был из тех, кто терпел до последнего, надеясь что иммунитет справится сам - из-за чего Крепус не раз хватался за голову.        - Давай расчешу.       Рангвиндр рассматривает расческу - на ней удивительно нет опавших синих волосков. Заторможено кивает.       Несмотря на плавные и аккуратные движения, зубчики то и дело застревает меж влажными колтунами непослушной гривы, отчего Кэйа фыркает, но без привычной язвительности - с фамильярностью и теплотой:        - Мастер Дилюк, вы свои волосы вообще расчесываете?       Тот в ответ пожимает плечами и прикрывает глаза, наслаждаясь массажем кожи головы зубчиками, не обращая внимания на боль причиняемую ими же в попытках распутать волосы.        - Это занимает слишком много времени.              Отчасти - правда, отчасти - нет. У него действительно мало свободного времени, которое он все равно в итоге проводит за какими-то надуманными делами. Суета в организации работы винокурни, приемы, сделки, встречи, контроль, да и неофициальные ночные путешествия... К тому же, у него никогда не получалось это делать так славно, как Кэйа: просто не хватало терпения. Как и в детстве.        - Аделаида бы с радостью помогла с этим делом, - замечает Кэйа, наконец распутывая самый плотный колтун.       Откладывая расческу, он пытается пригладить распушившееся от жёстких зубцов волосы, но безуспешно - на свету горящей свечи они выглядят объятыми пламенем. Мягкие движения по голове размаривают, нежный тон голоса, что Кэйа не использовал так давно - располагает, а мысли о том, как легко сломать он мог бы сломать кости этих изящных пальцев - костяшка за костяшкой за каждую ложь - постепенно покидают его. Приручённый зверь потихоньку валится в кровать, направляемый мягкими руками - забывает жажду крови, вдыхая сладкую пыльцу цветов - но лишь на эту темную ночь.       Дилюк в полубреду залезает пальцами под рубашку в поисках прохлады тела, ощупывая ребра, и чувствует, как вздрагивает Кэйа: от контраста температур? Или же от того, что до сих пор помнит на что эти руки способны в минуты гнева? Момент слабости длиной в секунду проходит - и тело расслабляется, пока кончики пальцев ласкают затылок, вжимая чужое лицо между шеей и плечом. Всё равно лёд залатает вновь возникшую трещину у сердца.       И он засыпает, не замечая, как крепнет хватка его рук вокруг Кэйи, по детской привычке надеясь сберечь от кошмаров. Он не чувствует поцелуя в макушку и не видит слабой улыбки на бледных губах, умилённой чужим неведением: ведь с давних пор Дилюк был единственным кошмаром, что мучал его, не ограничиваясь реалиями грёз.