Запертая во снах

— Лесли, я вернулся! — громко произнес мужчина, входя в дом, который, казалось, утонул во мраке и безмолвии.       На вид ему было около сорока лет. Обветренное, покрытое небольшими морщинами лицо, светло-русые волосы, местами прореженные сединой — выдавали в нем человека, работающего под палящим солнцем. Карие глаза, казалось, были цвета горячего шоколада с корицей.       Хоть они и выражали глубокую задумчивость, мужчина не выглядел грустным или рассеянным. Наоборот, он упорно вглядывался в темноту дома, стараясь разглядеть хоть что-нибудь.       Кем он был? Никто не мог сказать точно: одни думали, что он наемный солдат; другие, что он ученый-исследователь, лишившийся рассудка после смерти жены. Кто был прав, пока сказать трудно.       Но ровно раз в полгода он брал билет на самолет и пропадал из своего небольшого городка на месяц, оставляя дом на попечительство своей дочери, двенадцатилетней Мари. — Ну, ты уснула что ли? — с задорной улыбкой на лице произнес он, смахивая толстый слой снега, облепивший его спину и плечи по пути от остановки до дома.       Он бодро тряхнул головой, стряхивая уже таящий снег, протер очки, запотевшие в тепле. Два тяжелых кожаных чемодана, с ремешками вместо застежек, которые были популярны в середине прошлого века, все еще стояли у входа, как бы ожидая пока и до них дойдет очередь.       На все это дом отвечал лишь молчанием, прерываемым тиканьем часов в столовой и завыванием ветра в каминной трубе.       Казалось, что ничто не могло потревожить этот покой. Даже свет фонаря, стоявшего напротив дома, был приглушён из-за сильного снега, который шёл большими хлопьями, кружась в незатейливом танце.       Мужчина уверенно поднялся по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Каждая ступенька, обшарпанная от времени, протяжно скрипела, разнося по дому весть, что кто-то идёт. Звук этот напоминал скрипку в руках мистера Холмса: что-то неестественное и неприятное.       Длинный коридор. Серые доски пола под запылившейся дорожкой ковра издавали тихий стон, когда их касалась подошва ботинка мужчины, медленно вынырнувшего из полумрака лестничного пролёта. Ему были привычны эти стены, эта обстановка, окружающая его большую часть жизни: небольшая тумбочка у левой стены, хрустальная ваза на ней; картина, покрытая толстым слоем пыли. Красивый горный пейзаж на ней был еле различим. Непонятно зачем справа стоял табурет на трёх ножках.       Но сейчас коридор, растянувшийся как будто в вечность, сходящуюся в точке за дверью спальни, был самым трудным отрезком пути. Мужчина вдруг почувствовал необъяснимый немой холод, идущий оттуда. С каждым шагом потолок, казалось, опускался, еле ощутимо со стороны, но сильно давя на плечи, словно небосвод на спину Атланта; внутри становилось тяжелее, но мужчина чувствовал, что там, за порогом, уже через мгновение должен быть мягкий тёплый свет, который сразу распахнёт пространство и озарит его, подаря радость и надежду.       Он упёрся в приоткрытую дверь, ведущую вспальню его дочери, откуда шло тёплое приятное свечение.       Мужчина толкнул дверь, и та бесшумно открылась…       Обстановка комнаты была по-детски уютна и мила. Небольшой рабочий стол, стоящий у окна, был завален рисунками, тетрадями, фломастерами и кучей всяких глиняных фигурок. Пастельно-голубые обои с мишками на них, мягкий ковёр на полу и тонкие занавески создавали особенную атмосферу в комнате. Куча плюшевых игрушек была разбросана по всей комнате: на полу, на кровати, на окне — везде сидели верные друзья Лесли.       Но что-то было не так… Мужчина еще раз оглядел всю комнату и не заметив ничего, бросающегося в глаза, подошёл к девочке, мирно спящей на своей кровати. — Лесли, просыпайся, я приехал, — он потряс её за плечо и сразу же одёрнул руку. Его дочь была мертвецки холодна. Нет, она была как лёд!       Мужчина бросился к ней, стал панически трясти её, пытался разбудить, мерил пульс — всё безуспешно. Его дочь была мертва.       Он упал лицом на кровать и утонул в горечи утраты. Слёзы, громкие всхлипы, проклятья — мужчина выплёскивал всё то, что в нём накопилось за долгое время: утрата жены и дочери, долгая разлука, неудачи в жизни — всё то, что находилось в нём, не находя выхода.       Лишь спустя полчаса, когда он снова поднял голову и еще раз оглядел комнату, ему бросились в глаза следы на ковре, которые явно принадлежали не ему и не девочке — это были следы какого то животного, имеющего очень странное строение лап, которых было, по меньшей мере, восемь.       Раскрытый дневник, который Лесли вела каждый день, валялся неподалёку. Часть страниц была неаккуратно вырвана, другие сильно помяты. Лишь последняя неделя записей была сохранена целой, как будто специально. Мужчина быстро пролистал все записи и увидел в самом конце перечеркнутый символ, написанный кровью ☥.       И только тут он понял, что всё это значит.       Как отец не старался уберечь свою дочь от прошлого, чуть не погубившего его самого, ему это не удалось.       Апофис, долгие годы пытавшийся вырваться на волю и отомстить, наконец, смог сделать это. И первым делом он расквитался с человеком, который смог заточить его на двадцать долгих лет.       Хоть Джим Кейн и остался жив, его дочь была мертва и лежала на кровати перед ним. — Иамо! Будь проклят весь этот Древний Мир! Вот кто меня заставлял этим заниматься, — он всё ещё был поражён случившимся. — Ведь мог бы жить дома, со своей семьей. Джим ходил по комнате, рассматривая окружавшую его обстановку остекленелым взглядом, не замечая всего вокруг. –Я отомщу тебе, чего бы мне это не стоило!       Мужчина лёг на ковер, закрыл глаза и стал думать. В его голове крутилось множество мыслей, но только одна не давала ему покоя. Он взял в дрожащие руки дневник, медленно открыл в начале сохранившихся записей и погрузился в чтение, стараясь вникнуть в каждое слово, написанное рукой его дочери, столь любимой и единственной близкой ему души.