(не) счастье

Слова берут кувалду и со всей дури заезжают по её рёбрам и солнечному сплетению. Гермиона не может дышать вот уже битых тридцать секунд после сказанной Джинни фразы, а трясущиеся руки едва ли держат ослепительно белую картонку, острыми краями которой хочется вскрыть себе вены и покончить с этой болью навсегда. — Это что? — Она стоит спиной к лучшей подруге, которая принесла ей эту вещь, а повернуться к ней лицом она не в силах. Даже если и повернётся, то смотреть в голубые глаза подруги, в которых будет грёбанное сожаление и вина, не хотелось. Какая, к дракклу, вина?! В чём? Это ведь её, Гермионы, проблемы. Всегда. Всегда это лишь её проблема. Слишком большая и способная переламывать её позвоночник каждый божий день, чтобы другие знали, что за ад творится у неё внутри. Нет, это не то, чем она готова поделится с другими. Должно же быть хоть что-то только её… — Гермиона… Это… Малфой… — Джинни молчит, прекрасно видя, что ещё слово и её подруга прямо тут рухнет. Лицо у той бледное, глаза чёрные, страшно пустые. Она стискивает кулаки, чувствуя, как сжимается сердце за любимую подругу. Хочется прямо сейчас трансгрессировать в поместье одного бывшего ползучего гада и придушить его. Чтобы он в конвульсиях подох, не тревожа её дорогую Гермиону больше. «Что ты в нём нашла?! Почему именно этот подонок?!» — Так хотелось закричать, но трясущиеся руки и колени, да даже слеза, текущая по щеке, которую Грейнджер не замечала, не позволили выдать и звука. Как-то запоздало приходит мысль о том, что её любимый, Гарри, был прав. Настолько прав, что плакать хочется… «Только бы она не сломалась когда-нибудь из-за этого» Ирония в том, что Гермиона, чёрт возьми, прям сейчас трескалась и ломалась. Прямо перед ней. Джинни с радостью ослепла бы, чтобы не видеть, как обычно яркая и ослепительная подруга на глазах превращалась в тусклое и поблёкшее пятно. А те слова, что она должна сейчас сказать ей… От них выворачивает желудок. — …Приглашение на свадьбу, Гермиона. …Малфой…женится… — Голос сестры Рона доносится откуда-то сбоку, словно она под водой. Да именно так. Ей на шею набросили петлю, к которой привязали булыжник, и кинули в ледяную воду. Вот ведь… А когда-то Гермиона могла кричать на весь Хогвартс, что ненавидит, что презирает…его. Он её бесил, раздражал, вызывал желание придушить, повесить прямо на его серебристо-зелёном галстуке. Слезы выступили в уголках глаз. Так когда же произошёл тот переломный момент? Когда, сука, всё пошло вниз по наклонной? В какой именно момент она впервые ощутила волнение от одного только голоса? Почему она ощутила это дурацкое волнение, которого и быть не должно? А в какой момент его низкий, слегка хрипловатый голос, доводящий её почти до безумия, забрал её свободу? Когда на неё накинули цепи? Когда… Когда она успела так привязаться, что… Он стал гребанным кислородом в вакууме её жизни. Страшно. Безумно страшно зависеть от человека настолько. Гермиона не моргает: взгляд застыл на выгравированных завитках бумаги, а бледные губы сжаты в одну линию. — …Вот как? — Она пытается собрать себе оставшиеся осколки былого самообладания и хладнокровия, но кровь нервно рикошетит отсчетами пульса. В ушах бьёт пульс, оглушая её, да только…поздно. Единственная фраза на этой картонке разбивает Гермиону Грейнджер, героиню войны, на осколки, словно кто-то проходится битой по витражу. Единственная фраза медленно и поочередно переламывает все кости, словно уже проехавшаяся по тебе машина, что сдает задний ход. Кажется, лучше бы, чтобы безумная Лестрейндж снова пытала бы её. Может тогда она смогла бы не ощущать, как осколки разбитого сердца рвут внутренности? «Драко Люциус Малфой и Астория Рея Гринграсс будут счастливы, если вы посетите нашу свадьбу» — формулировка такая милая и сладкая. «Астория написала?» В голове всплывает его образ. Точно не такой, как он, написал так. Нет, это не он. Вот только, что это меняет? Каждая выведенная ровным почерком буква оглушает в миллиарды раз сильнее собственного крика. Кто-нибудь запустите в неё авадой. Проявите наконец свою пресловутую человечность. — Этот… — «подонок» — Малфой сказал, что хотел бы видеть тебя там… — В голове Джинни мелькает мысль, что сын Нарциссы — непревзойдённый садист, грёбанный террорист. — Он хотел лично отдать, но… — Джиневра молчит, будучи не в силах сказать, что не позволила ему это сделать, сославшись на занятость Грейнджер. Даже думать не хотелось, что тогда могло бы произойти. Вряд ли Гермиона смогла бы вообще дослушать его. — Ему надо было ещё заскочить к Фаджу… — Гермиона не слышит, да и не слушает. Забавно так. Обычно Грейнджер ненавидит тишину. Она сводит её с ума. Заглушает все мысли и оставляет её один на один с жестокой реальностью. Она любит читать в тишине, но чтобы где-то вдалеке слышались голоса. Вот только не это молчание, в котором она не слышит даже собственное биение сердца. Подруга самолично вколачивала гвозди в её гроб. Каждое слово всаживало пулю в грудную клетку. Джинни смотрит на неё, пока сама Гермиона пытается смирится. Принять информацию с этого клочка бумаги. Всегда ведь хороша в этом была, так почему так сложно усвоить одно грёбанное предложение? Всегда хорошо учила новое, так…почему…? Джинни хотела позвать её, но замерла, видя позу, в которой стояла подруга: напряжённее струны, с высоко вздёрнутым подбородком, она всеми силами сдерживала свои эмоции, бушующей волной затапливавшие Гермиону с ног до головы, не оставляя шанса на спасение. Однако подозрительно блестящие шоколадные глаза и дрожащий подбородок выдавали её с потрохами. Умнейшая ведьма столетия старалась оставаться сильной даже сейчас: заламывала пальцы, сминая бумагу открытки, кусала бледные губы до крови, дышала так, что грудная клетка ходила ходуном, но не показывала слабости. Гермионе тяжело дышать, то ли от того, что комната давно не проветривалась, то ли от легкого запаха, который исходит от бумажки в её руках — мята и яблоки. Аромат настолько знакомый, что хочется плакать. — Женится… — Грейнджер хрипло повторяет это слово, вколачивая последние гвозди в свой деревянный ящик. — Счастлив… Счастлив. С другой. Не с ней. С Асторией. — Ты пойдёшь туда? Герми… — Бывшая Уизли не знает, что каждым словом ковыряет нож в спине, проделывая дыру размером с космос. — Может не надо? Не ходи на их свадьбу. Просто сову отправь… Раньше Гермиона Джин Грейнджер возмутилась бы, мол, почему все идут, а ей не стоит. Но вот сейчас… она была бы рада написать пришлёт сову с подарками и извинением, что её нет. Написала бы, что необходимо работать или…читать? Кого она так обманет? Всех. Всех до единого, но… Сама Грейнджер знает правду. Не явится на свадьбу, оправдав свою неявку жёстким алкогольным отравлением или передозировкой наркотиков. в последние годы, после выпуска из школы магии, алкоголь стал очень хорошим психологом для девочки, которую постоянно ломают и ломали и, она уверена, ещё не раз сломают. Вот только наркотики не пробовала, но всё бывает в первы раз. Когда-то она ненавидела одного блондина, но… Всё бывает впервые, да? «А если он обидится?» — Как-то неимоверно наивно и глупо интересуется её совесть. Ха, смешно. Так весело. У-мо-ри-тель-но. Нда, уж кому и обижаться на неё так это Малфою? Хочется вырвать сердце. Вместе со всем. Раз и покончить со всем. Да и кого волнует её состояние? Друзей? Да. Бывших врагов? Да. Магов, которые работают на неё, заместителя министра магии? Да. Старых учителей? Да. Даже бывших пожирателей, получивших амнистию? Да. Волнует ли оно Драко Малфоя? Нет. Его никогда такое не волновало. Ни в тот раз, когда он впервые сломал её, ни во второй, ни в третий, ни в… Сколько тысяч раз он это проворачивал? Сдирал её кожу, переламывал все кости, а потом бросал на землю, взглядом намекнув, мол, сама разберёшься. Гермиона не разберётся. Не разобралась за шесть лет, так почему сейчас сможет? «…Ну, или… На смерть не обижаются, ведь?» Тогда оправданием может быть и выстрел в висок и разнесенные в ничто мозги на светлых стенах её спальной комнаты. Или может гостиной? Можно оправдаться и двухдневным плаванием в Темзе (она недалеко отсюда, вроде) вниз лицом или же куском мясного фарша, упавшего с часовой башни со всей дуры на асфальт. Все сойдёт, лишь бы душа не разбилась об Малфоево «согласен» у алтаря. Она уверена, что «да» он не скажет. Искренне верит, что относится к свадьбе, как к сделке. Потому что иначе… Иначе сразу после празднества, магический мир узнает о трагичной смерти умнейшей ведьмы. Может… Может тогда, чёртов сноб слизеринский обратит своё внимание хотя бы на её смерть и…пожалеет? А он умеет? Годами резал, рубил и рушил её душу, а тут пожалеет? От мыслей оторвала Джинни, за что она была ей слегка благодарна. — Герми? Ты…? — Женится — последний раз слетает с ее губ в пустоту, отчего даже воздух насыщается горчащей болью, исходящей изнутри. — Меня это не волнует. Сердце повесилось на собственных клапанах. Грейнджер хочется все исправить, но, увы, нельзя вернуться в прошлое навсегда, как и нельзя стать чистокровной. Нельзя в миг стать достойной её личного дьявола. Она разбивалась столько раз, когда этот колющий взгляд серебристых осколков резал без ножа, когда холодные губы целовали шею, ключицы, но не её губы, словно он показывал ей, что она омерзительна для него, когда он снова и снова превращал её сердце в продырявленное решето, а она, едва починив его, снова преподносила свою любовь этому садисту. Она, не успевая склеиться, ломалась на более мелкие осколки каждый раз, когда он говорил ей что-нибудь. «Мерзкая ведьма» «Грязнокровка» «Пустое место» «Жалкая» «Дура» Каждое слово было таким обидным, но…потерять его казалось невыносимым. Гермиона наконец поворачивается, но не подходит близко, чтобы Джиневра не смогла рассмотреть в её глазах цвета янтаря бездонный океан боли. — Я приду. — Тихо и ломано срывается с бледных губ. Через пять минут от присутствия подруги в квартире остаются лишь суицид сердца да приглашение. Приглашение на её убийство. На той свадьбе огласят смертный приговор ведьме Грейнджер. Её топит болью. Там озёра, реки и моря. Долбаные океаны рвущей нутро боли. Металлическое небо снова обрыдало городской асфальт, а девушка слизывает соленые слезы со своих щёк. Женится. Чужой. Не её. Хотя… А был ли он — её? Был ли хоть раз её — весь и без остатка? Чтобы от светлых прядей на голове и до утягивающих в бездну ледяных глаз, чтобы всё это он хоть на миг подарил бы ей? Было ли такое? *** А ведь если бы она только сдалась, если бы она написала письмо, плевать, что с одним предложением, то он бы прекратил всё это. А сейчас ему предстоит лишь готовится к своей свадьбе и слышать, как мать хвалит красавицу Асторию. Снова послать Теодора, который опять спросит, что, блять, он творит и почему его невеста — Гринграсс. Драко тоже хотел бы знать, но… он точно не получит грёбанное письмо, написанное ровным девичьим почерком. Чтобы там была хотя бы одна фраза. «Останься со мной» или «Не делай этого» Он бы послал всё к чертям и остался. Как всегда это делал, пусть она и не догадывалась. Любил её, но никогда не целовал в губы. Это было его табу. Спасительным кругом в янтарном океане её глаз. Единственным шансом сохранить эту хрупкую иллюзию, что он вовсе не зависит от девушки, которую когда-то обозвал грязнокровкой. Никогда не касался её губ, потому что, сука, он был уверен, что сорвётся. Не сможет отпустить, когда придёт время. Он любил её со всей ненавистью к той власти, которой она обладала. Что для него значила. А теперь пора выбрать так злившее его свадебное платье невесте, потому что Нарцисса требовала от него этого, и забыть. Забыть роскошные шоколадные кудри. Забыть янтарные глаза. Забыть тепло её тела и…вообще выкинуть из головы образ Гермионы, чёртовой грязнокровки, Грейнджер. Только… Забудет ли?