С точки зрения Отабека Алтына

Отабек смотрит. Юрка вчера сказал — «твое дело постоять-посмотреть», вот он и смотрит. В голове Отабека всего две несложных мысли. Первая — лучше бы он этого не видел. Никогда. Вторая — пусть только кто-нибудь попробует помешать ему смотреть. — …Заебали, — объяснял накануне вечером мрачный Юрка. — Не хочу больше слышать про Русскую фею. Пиздец какой-то, а не прозвище. Чувствую себя Никифоровым. — Юр, — Отабек его понимал, но не умел отступать от здравого смысла, — то, что репортеры и комментаторы повторяли годами, одним прокатом не перешибешь. Даже самым гениальным. Юрка прищурился. — Уверен? Пойдем, покажу. Как раз хотел попросить тебя немного помочь. Отабек пошел, конечно. Интересно же. Да и… куда бы он за Юркой не пошел? Маленький каток неподалеку от отеля был свободен — еще бы, в такое-то время. Юрка нашел нужный трек, сунул телефон Отабеку в руки. — На, включишь, как скажу. — Стой! — Отабек перехватил его руку, которую Юрка потянул из рукава куртки. — Холодно же, простынешь как нехрен делать. — Да тут две минуты, — хмыкнул Юрка. — И свитер на мне толстенный. Нормально, Бек. И действительно откатал. Очень круто. Отабек ему так и сказал. Но так и не понял, почему это должно заставить публику забыть о Русской фее. Дерзко, сильно, эпатажно — но на то она и показательная, чтоб еще и не такое показывать. Подумаешь, перчатка в зубах. Никифоров с Кацуки вообще чуть ли не открытое признание чувств репетируют, и что? В двадцать первом веке сенсации как бабочки — на один день. Отабек тогда и не подозревал про черные брюки в обтяг. Про сверкающий малиновый пиджак. Про смоки-айз за темными очками. Про пошлейший золотой крест, притягивающий внимание, как магнитом, и про олицетворение плотского греха, почему-то названное майкой. Про все это блядство высшей пробы, от которого дыхание перехватило, едва на Юрку упал сноп света, и до сих пор сердце не то частило, не то сбоило — Отабек не думал. Отабек смотрел. И хотел, чтобы все на трибунах ослепли, чтоб никто больше не видел такого Юрку. Чтобы только для него, для одного. Насовсем. — Алтын, — говорили тренеры, — у тебя есть эмоции? Хоть что-то, кроме образа саксаула в пустыне. Он только плечами пожимал. Расстраивался. Но этого тоже никто не замечал. Сейчас Отабек безмерно благодарен врожденному умению скрывать чувства. Он невозмутимо поводит головой, поднимает руку, лениво прицеливается. Юрка, стучит в висках, Юра, никому не отдам, мой, только мой… Юрочка. Выстрел. Отабек собственными плечами чувствует холод льда, коснувшегося разгоряченной кожи, и катится к Юрке — поднять. Хочется наклониться, подхватить ладонью под нереально тонкую поясницу, но за такое можно и в глаз получить, а уж дальнейшей дружбы точно не видать. Отабек стискивает зубы и протягивает руку, Юрка открывает черные из-за густого макияжа глаза, смотрит, беззвучно смеется. Наконец цепляет его кисть, и Отабек чувствует себя на верхней ступени пьедестала почета. Каждый в этом зале хотел бы оказаться сейчас на его месте. Но повезло — ему. Сердце, кажется, совсем забыло качать кровь, но какая, к черту, разница? За неимением лучшего Отабек накидывает на полуголые Юркины плечи свою куртку и хочет откатиться к бортику, чтобы не мешать триумфу друга, но Юрка не дает. — Куда? Стоять. — Неудобно же, Юр. — Неудобно трахаться на льду, — скалится Юрка, — коленки скользят. А мы друзья, и я хочу, чтобы ты был рядом. Может быть — где-то в самой глубине души, — Отабек подозревает, что это маленькая месть Никифорову за Кацуки, но возражать Юрке сейчас — все равно что скорый на перегоне останавливать. Он кланяется, указывает на Юрку — вот он, чемпион, ему орите, хлопайте, цветы бросайте пополам с тигрятами, — немного мечтает провалиться сквозь лед, немного боится, что грудная клетка лопнет, не выдержав давления, и из-под ребер фейерверком посыплются блестящие сердечки, и тогда совсем уж неудобно станет. Но что он может поделать, если Юрка рядом и все еще держит его за руку? А от ладони горячечное тепло сплошным потоком, и Отабек медленно раскаляется, как золото на огне. Пора уходить с барселонского льда, пока совсем не ушел в расплав. Но Юрка все кланяется, увлекая и его за собой, машет рукой, счастливо улыбается, и будь Отабек проклят, если хоть чем-то помешает его радости. Юра, Юрочка… Кажется, Отабек влип. И не пять лет назад — то, что было тогда, детский лепет по сравнению с небольшим вулканом, что извергается в его груди сейчас. И больно, и страшно, и дыхание перехватывает от восторга. А Юрка шагает рядом по коридору, переставляет сумасшедшие чемпионские ноги, затянутые в черное, и ни о чем не догадывается. Последний день Помпеи. В раздевалке он садится на скамью, не снимая Отабековой куртки, упирается чехлами в пол. — Ну что? — Что? — не понимает Отабек и холодеет, в груди обрывается. Неужели Юрка что-то заметил? — Как тебе? Мы их сделали? Не заметил. — Ты. Ты их сделал, Юр. — Отабек опускается на корточки рядом с Юркиной скамейкой. Так лучше, так можно видеть его лицо. Юркины глаза очень близко, обведенные черным, усталые, упрямые, почти взрослые. — Это было охуенно. Они там все слюной захлебнулись, до единого. Ты мог делать с ними все, что захочешь. Хоть оргию устроить, как в «Парфюмере». — Да ничего я не хочу с ними делать, — Юрка стекает на пластиковую спинку — выложился, выдохся, все. — Вот с тобой — другое дело. — Что? — не понимает Отабек. О чем это Юрка? Тот прикрывает глаза и парадоксальным образом выглядит еще взрослее. — Ну, пока ты там стоял, весь такой невозмутимый… А потом перчатку с меня снял с таким же лицом. И я подумал — ебал я этого Никифорова. Ну то есть как раз нет, но неважно. В общем, имел я в виду все эти глупости. Сейчас скажет, дружба лучше, думает Отабек. И придется затыкать свой вулкан и усиленно дружить, потому что без Юрки намного хуже, чем с Юркой-другом. Без Юрки для Отабека теперь вообще хуже всего, что только может быть. Так что он заранее на все согласен. Друг, приятель, второй пилот, чехол для конька. Все, что хочешь, Юр. — Я тебя хочу, — будто отвечает на его мысли Юрка и открывает глаза, прошивает Отабека насквозь зелеными стрелами. — Что ты об этом думаешь? Голос чуть-чуть звенит, а пальцы чуть-чуть дрожат. И все. Юрка Плисецкий — самый смелый человек на свете. Отабек бы так не смог. — Я думаю, что тебе пятнадцать, — говорит Отабек и торопливо продолжает, видя, что Юрка готов взорваться, — и я не знаю, как доживу до марта. Он накрывает Юркину ладонь своей, прижимает. Тонкая кожа горячая, обжигает. Как и Юркин взгляд. Отабек и впрямь не знает, как будет жить дальше отдельно от всего этого. Юрка поднимается, Отабек встает следом. Когда Юрка на коньках, они одного роста. Это здорово. Губы напротив губ. Слишком близко. Отабек не может заставить себя сделать шаг назад. — Это не секс, — говорит Юрка. Его ладонь ложится на бритый затылок, гладит, ползет выше, путается в волосах. Куртка с его плеч падает на пол. — Это просто поцелуй. Иначе уже я не выживу. Лучше бы это был секс, думает Отабек, когда через несколько минут — прошло ведь не больше, верно? — тяжело дыша, отрывается от взбудораженного Юрки. Лучше б это был секс, потому что теперь совсем невыносимо. Он снова тянется руками, гладит плечи, подушечками пальцев касается шеи, щеки, губ. Юрка едва заметно прихватывает указательный, трогает языком. Юрочка, сухими губами беззвучно говорит Отабек, Юрочка. В голове бедлам. Сердце не то падает, не то летит в безвоздушном пространстве, дрожащее, пульсирующее, незащищенное. — Точно до марта? — ухмыляется все понимающий Юрка, и кивнуть сложнее, чем откатать произвольную. Это будет очень тяжелая зима. — У тебя всегда есть возможность пересмотреть нашу показательную, — смеется Юрка, и Отабеку страшно уезжать. Вдруг он до марта кого-нибудь… встретит? И что тогда от Отабека останется? Пепел и зола, и тяжелая гарь пожарища. Пустое место. Тот, десятилетний воин, был его вдохновением пять лет. Пятнадцатилетний Юрка — соблазн похлеще райского яблока, и еще пять Отабек точно не выдержит. Он рвано вздыхает. — Эй, — говорит Юрка, заглядывая в глаза, — ты чего? Ничего, хочет сказать Отабек, просто я люблю тебя так, как никого никогда в целой жизни. Но для этого слишком рано, такое не говорят после первого поцелуя, кажется. Отабек вообще не знает, когда об этом говорить, но точно не сейчас. — Я… — Я не целуюсь с кем попало, — перебивает Юрка — и как он понял? — Ты лучший, Бек, запомни. И не грузись. — Юр… — и ревность, и надежда, и просьба, и обещание, и любовь — через край, неприлично даже, но ведь незаметно? Выражение чувств — не самая сильная сторона Отабека. — Ага, — перебивает Юрка с непривычной какой-то улыбкой. — Кажется, я тебя тоже. — Что? — Отабек думает — ослышался. Отабек думает, что вот сейчас под ребрами точно что-нибудь лопнет и на волю вырвутся пресловутые бабочки. Отабек перестает думать, когда Юрка снова сокращает расстояние между ними до нуля. — Давай еще раз. — И Отабек снова проваливается в другую вселенную, состоящую из тонких жестких Юркиных губ и таких же жестких, сильных рук, обнимающих его. И зеленых глаз, тонущих в тенях. И острых лопаток под ладонями. Вселенная имени Юрия Плисецкого. С точки зрения Отабека Алтына, это и есть идеальный мир.