R06.6/B-29

Evanescence — Bring Me To Life

      — Икота, икота, перейди на Федота, с Федота — на Якова, с Якова — на всякого, — пела девушка на ухо парню, покачиваясь с ним в объятиях.              Песнь звучала, как марш на войну, на смерть. Девушка отбивала чёткий ритм, парню по спинке похлопывая. Не звучало оптимистичного настроения, хотя это же просто икота.       Пятый икал. Пятый не икал, он страдал. Пятый не икает. Он проклинает, останавливаясь на маты — короткие и резкие. Потому что Пятый не привык быть таким беспомощным и слабым. Пятый не привык выставлять напоказ, насколько он пьян, потому что всего пару лет назад никто не видел в Апокалипсисе, как он выпивал вино или коньяк на день рождения или другой праздник. Он отмечал их либо с опозданием, либо с опережением без календаря, но всегда с забродившим алкоголем. И никто, никогда, чёрт возьми, не видел, как Пятый икает.              Никто, кроме неё. Судорожное толчкообразное сокращение его диафрагмы неприятны для него и милы для неё. Потому что, как она считает, это «симптом переохлаждения, переедания или алкогольного состояния». И обязательно нужно вылечить мальчика от этого. Потому что она врач, а он всегда пациент. Всегда будто бы слаб. Всегда будто бы болен. Всегда нуждается в ней — и это единственная правда. Единственная причина, почему воздух из него пытается выбраться с такой силой — Пятый не может дышать рядом с ней.              Его икота сопровождается коротким удушьем вместе с ней, стоном. Как ей объяснить, что он не слишком пьян или ему не холодно, парень не знал, но пользовался. Открыто пользовался её падкостью на сестринские чувства. Сестры милосердия с войны. Которая кутает его в одеяло, обнимает теплом, водой почивает, пытается помочь. Пятый падок на проявления доброты, которые сам не в силах показать или проявить. Пятый падок на милых сестричек в белых медицинских нарядах. Потому что они знают много. Знают вообще не сопоставимое математике. И всё равно умные.              Спасают всех. Даже от икоты. Даже от лишней из двух ноги. Потому что война не жалеет никого. Потому что в их шатёр бегут без внутренностей, но она готова согреть мальчика с икотой. Они глупые, по мнению мальчика, но до глубины души его трогают. Как такое возможно, он не понимает. Как такое могло случиться, он не может понять. Потому что его задание в этой жестокой войне никак не связанно с этой девушкой, чьи руки он чувствует на плече в ободряющем подрагивании.              Она боится, за кого — не понятно. Муж, отец, брат — это всё слишком. В данный момент она боится за него. И Пятый ценит это. Впервые в жизни даёт себе слабину. Даёт себе поблажку быть слабым. Даёт себе миг насладиться прижатой щекой к его макушке. Потому что это слишком приятно. Делорес чувствовала его тепло каждый день из всех сорока пяти лет, а он хочет почувствовать сейчас только миг. Слова утешения, которые спасают его, которые действительно поддерживают и зовут сражаться за неё.              Но он знает, что не сможет. Не потянет всю войну. Не должен совершать переворот в этой войне. Должен их не спасти. Он киллер, который убивает. Он обязан ничего не делать больше и позволить им взорваться. Он знает, что она будет разрушена. Сестричка милосердия. Погребена под разрушениями этой всей ненависти кого-то высшего и «более разумного», чем та, кто согревает незнакомого мальчика.              Его цель уже была выполнена. Он просто оказался не там и не в то время, которое было необходимо. И сделал не то, что было нужно потом — икнул. Но это потом, когда его увели с поля боя, в котором он был равным противником — объясни это волнующейся девушке — и был прижат полной грудью к голове. Мальчик не мальчик, чтобы не знать, что под всеми этими одеяниями. Мальчик не такой уж и невинный, чтобы не знать, что такое война и грудь без лифчика. Но мальчик есть мальчик с пубертатным периодом, чтобы вопреки своей природе и чистому разуму возбудиться на прощупываемые соски через серую от пыли и грязи форму.              Ему не нужно одеяла и объятия под взрывающиеся гранаты и ошмётки людей на койках. Ему не нужны тёплые слова в воплях и криках людей, теряющих человечность. Ему достаточно взгляда. Глаз, которые вопреки всему говорят, что всё будет в порядке, и все будут в безопасности. Когда через час он должен прихватить свой портфель и улепётывать из Хиросимы. Хиросимы, первого города, который был подвергнут ядерной бомбардировке. Август 1945-го.              И вот он икает на руках японской сестры, хотя выглядит явно не по-азиатски. Явный враг, которого она обнимает и прижимает к сердцу. Явно больше от своего страха, чем от страха за него. Она тоскует по сыну — парень понимает спустя пару минут. Она не хочет терять частичку его возраста, частичку его атмосферы, возможно, той самой икоты. Потому что сама чувствует, что находится на волоске от смерти. Женщины всегда это чувствуют — парень знает от Делорес, которая будто прощалась с ним в день их разрыва, хотя он сам думал, что это конец Апокалипсиса. Но она сгорела, как и вся планета под метеоритами Луны. Разрушилась.              Интуиты, они повсюду — необязательно девушки. Интуиты строили бесконечный коммутатор, никак не иначе. Те, кто знают наперёд, кому умереть. Поэтому он кутается в её руки, всё ещё теплые и живые, как в спасательный круг, потому что ещё час до её полного уничтожения от американского, его, Мальчика, бомбардировщика B-29 «Enola Gay». Потому что сейчас занимается рассвет 6 августа, дня, которого она никогда не встретит. И он не может убить командира экипажа Пола Тиббета ради неё. Это противоречит политике комиссии. Комиссии времени, которая устанавливает правила.              Пятый не может их нарушить. Сколько бы он не нарушал их. Хронология должна течь по правилам, по законам. Уж, он-то знает. Его сила — это управление пространственно-временным континуумом. Его задача — не убивать, как он бы очень хотел в этой ситуации, а защитить, то временное полотно, которое было создано людьми до него. Потому что после — пожалуйста, делайте, что хотите: создавайте и пишите свою историю. Он против изменения реальности. Но не тогда, когда его буквально сжимают в руках. Как будто он тот, кто необходим им. Как будто он тот, в ком нуждаются. Как будто он тот единственный, кто важен.              Но он, Пятый, был тем, кто возобновил эту войну. Уничтожил этот город, её тепло. Чёртов убийца. Киллер во времени. Мальчик, которого она сжимала от ужаса. Мальчик, которого она должна была бросить на этом поле боя. Мальчик, который должен был вернуться и переставать переживать Апокалипсис. Мальчик, который должен перестать тянуться к Апокалипсису. Мальчик, который должен перестать жить Апокалипсисом. Мальчик, который не достоин её рук.              Мальчик, который знает конец её узких красивых глаз.              Мальчик, который сам конец.              Он хочет, чтобы его назвали по имени. По такому сумасшедшему и правильному в виде цифры. Он хочет, чтобы его кровь снова пробурлила. По жилам прошла, потому что он не чувствует ничего. С того самого момента, как она укутала его от этой сраной икоты. Потому что ни её, ни что-то менее важное уже нельзя спасти.              Парень пустотой становится, не засыпает, не мёрзнет, просто икает, забывая себя, и как дышать. Он не может просто уйти, зная всё наперёд. Он, чёрт возьми, не может. Он должен.              Она вдохнула ту самую жизнь, которую мальчик потерял после Апокалипсиса. Потому что есть люди. Есть те самые люди, которые, умирая, спасают других. Вдыхают, заполняют, вживляют под корку, сраной тенью и тату выжигают. Пальцами по щекам ведут. Это неправильно. Нереально. Буквально волшебно. Так, что Пятый мимолётную влажность с радостью чувствует скулах. Всё мешается в ямочке у рта: и родинка заливается солёной жидкостью, и улыбка пробивается сквозь всё, что сказать не суждено.              Пятый умирает внутри от радости проведённой по волосам рукой. Он хочет застонать от счастья, от хлопков по худой спине. Потому что Пятый не задержит этот момент — не вернёт — возвращал уже сотни раз. И всё равно не может ни привыкнуть, ни отвыкнуть от родных прикосновений.              Пятый сломан этой икотой.              Потому что без имени девушка из его родной и разжитой темноты выводит. Из одиночества. Не зовёт. Молчит, а всё равно будто стонет о помощи, вокруг воплей и истошных криков о ней. Потому что не только она цепляется за него. Он тоже, как за спасательную соломинку, которая потом потонет, захлебнётся, произнесёт последний вздох без него. Без него умрёт. Без его объятий погибнет в огромном прощании. И Пятый не верит в верность его решений. Не верит в комиссию, которая, себя переплюнув, людей тысячи посылает на смерть верную, перед ним постоянно маячащую. Одним жалким человеком. Простым человеком. Не плохим, не хорошим. Он просто мальчик с пятьюдесятью восемью годами за спиной. Мальчик, не живший эти сорок пять лет, а существовавший. До сих пор реагирующий на проявление заботы. До сих пор чувствующий биение сердца через все ткани.              До сих пор умиравший каждый раз с другими.              Он знает, что ничего больше не добьётся от этих миндалевидных глаз. Он знает, что после ничего больше не сожмут эти пальцы в наивной, взрослой печали. Он знает, что эти губы больше не поцелуют любимого, которого они ждали. Он знает, что больше не потерпит чьи-то губы поверх своих. Потому что они не умирали столько раз, сколько делал это киллер, который сжимал коленки под одеялом каждую ночь вместо человека рядом. Вместо этих тонких и исхудавших от помощи непосильной плеч. Потому что ему не улыбнуться так же спасающе, вытаскивающе со дна.              Пятый, мальчик, парень, который погибает каждое задание, кричит о помощи. И кроме сестрички милосердия об этом никто не должен знать. Иначе его работа, его пропадом катящаяся работа не будет значить ничего. Его сорок пять лет одиночества никогда не значили ничего, по сравнению с этой войной.              Маленький мальчик без дома не значил ничего, без этих замирающих прикосновений внутри. Тянувшихся до сердца. Только они являются источником жизни для него сейчас. Когда через полчаса они умрут. Когда через минуты они сгинут в небытие. Превратятся в историю.              —Сестра, тебе есть кому помочь…              —Здесь некому помогать, — шепчет она, носом втыкаясь в волосы, и продолжает свой марш. — Икота, икота, перейди на Федота, с Федота — на Якова, с Якова — на Пятого…