Между светом и тьмой

Доверять Морготу не только безумно, но и постыдно, Маэдрос неустанно твердил себе о том, точно зверь в клетке измеряя свои покои широкими шагами, однако если и был кто-то, способный наставить рыжеволосого нолдо на путь истинный, то явно находился за пределами твердыни врага. Даже отец, пылкий и, стоило признать, не способный здраво мыслить в периоды крайнего неудовольствия, скорее всего просто отвернулся бы от сына, а о том, чтобы обратиться к своим дядям не могло быть и речи — к их советам не стоило прибегать даже в минуты острой нужды. Тем не менее, Фингольфин, являясь, как всегда казалось сыну Пламенного Духа, по натуре весьма осторожным, если не сказать хитрым, мог бы подсказать, как поступить в столь щекотливой ситуации, и именно на его благоразумие и надеялся Маэдрос, доверив Маглору убеждать Второй Дом в необходимости подстроиться под обстоятельства, ожидая удобного случая, который мог не представиться очень и очень долго. Он был один, предоставленный сам своим проблемам и их решениям, один против всех и один сам за себя. Вот мимо проходит прислужник врага, Саурон, злой более обыкновенного, смерив рыжеволосого нолдо крайне недовольным взглядом. Он направляется в покои Моргота, двигаясь со смесью звериной гибкости и прыгучести, будто большой волк семенил по каменным плитам, обжигая золотом своих звериных глаз. Маэдрос вышел во двор, чувствуя с трудом сдерживаемое желание разорвать на себе коту, подаренную врагом, и швырнуть ее в морду какого-нибудь орка, как тут встречается с одним из эльфов, которые были пленены Темным Валой, и тот, завидев сына Феанора, первый заводит беседу, казалось совершенно не будучи удивленным узреть своего лорда в этих местах и таком одеянии. Маэдрос ищет в чужих глазах неприязнь, ненависть, злобу, но не видит ничего, кроме усталости и безразличия. В руках у эльфа корзина с виноградом, и рыжеволосый принц цепляется за эту деталь, желая поговорить хотя бы с кем-то, кроме прислужников врага. — Орки ничего не понимают в сельском хозяйстве, а учатся с трудом. Не все, конечно, но большая часть. Саурон как-то пришел осведомиться, кто из нас может заняться этим, — эльда кивнул на виноград и улыбнулся, — а я не стал упускать шанс из рук. Мимо обоих мужчин прошла орчиха — экземпляр редкий, с учетом того, что дальше дома да хозяйственных угодий женщины этого вида не выходили и никогда не влезали в мужские дела. Эта же особь не просто куда-то шла, но еще и остановилась у корзины, что эльф держал в руках, взяла маленькую ягоду и положила в рот, оскалившись, как ей казалось, обворожительно. Маэдрос поежился, отвернувшись. Когда та наконец двинулась дальше, эльда издал тихий смешок, удрученно покачав головой. — Меня немного пугает, что я начинаю нравиться здешним дамам, однако это лучше, чем провести жизнь на рудниках. Первенец Феанора на какое-то время уходит в себя, полностью растворившись в своих мыслях. Он никак не мог заставить себя окончательно переступить черту, каждое вмешательство в собственное падение воспринимал как знак свыше, гласящий о неправильности принятого решения, а этот юноша казался таким расслабленным, таким готовым приспособиться, что не верилось, будто такое вообще возможно для Перворожденного. — Неужели относительная свобода стоит того? — Наконец спрашивает Маэдрос, тяжело вздохнув. — А мой лорд видит альтернативу? — Эльда слегка вскидывает пшеничные брови, не изменившись в лице. — Так я хотя бы как-то могу облегчить участь моих братьев, трудящихся на морготовых рудниках. Мне часто удается принести им что-нибудь съестное, ведь я допущен до кухни. А чем моя гордость им поможет? Те глупцы, что решались на побег в конечном итоге становились ужином варгов, поэтому выбора не остается, приходится искать пути решения. — И служить врагу. — Будто бы сам для себя констатирует рыжеволосый нолдо, закусив губу. И зачем отчитывать этого юнца, думает он про себя, ведь сам весь ряженый в одежды Моргота и уже организовал первые переговоры. Отчего-то казалось, что он один готов идти на хитрость, а возможно и на величайшую ошибку в своей жизни, но как оказалось, то было суждением ошибочным. — Все мы плывем по течению, мой лорд. — Хмыкнув, наконец говорит эльда, перехватив корзинку с виноградом покрепче, дабы та не выскользнула из рук. — Но это не значит, что ты предаешь то, что свято для твоего сердца или предаешь тех, кто тебе дорог. Ты просто учишься контролировать течение и уметь выбирать нужное направление самому. А сейчас мне пора, я должен отнести виноград на кухню. Эта порция пойдет на вино для наших собратьев. — Это приказ Моргота? — Это плоды моей работы. Даже наш враг умеет ценить чей-то прилежный труд. Юнец уходит, а Маэдрос так и стоит, точно прикованный, глядя ему вслед, и постепенно приходит к решению, которое является последней чертой, через которую он готов преступить.

***

— Как милосердно твое сердце, Мелько. Я почти прослезился, слушая твою речь. Бауглир криво усмехается, оголив белоснежные зубы, с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как вышедший на тренировочную площадку во внутреннем дворе Маэдрос отрабатывает удары мечом сразу с тремя орками. — Скажи, неужели ты и впрямь готов отдать этим валинорским девам добротные куски земли, притом на столь выгодных условиях? — Если ты считаешь меня конченным кретином, то зачем спрашиваешь? Саурон, до этого момента энергично меряющий пространство зала шагами, вдруг останавливается, так и не донеся кубок с вином к губам. Темный Вала был слишком увлечен происходящим за окном, чтобы этого не заметил его верный соратник. — На кого ты там так активно палишься? — Он подходит к окну, насторожившись, и, увидев рыжую макушку мелькавшую между грязных тел орков, выписывая ловкие кувырки и пируэты, возводит очи горя. — Стоило догадаться. Я начинаю серьезно беспокоиться, Мелько. Этот выродок занимает слишком хорошую позицию в цитадели, ему слишком много позволено. И я считаю… Мелькор поворачивает к нему лицо резко, его хищные черты искажены недовольством и гневом, а на дне черных глаз скачут готовые превратиться в пожар маленькие угольки. — Ты забываешься, Майрон. Считаешь, что я потерял голову от какого-то мальчишки и теперь дарую его роду право управлять землями, как королям и лордам? — Мелько, я… — Меня не сумела свернуть с пути даже Клементари, неужели ты думаешь, что я буду ходить на поводке у него? — Мелькор кивком головы указывает на тренирующегося Маэдроса, в одиночку уложившего на лопатки теперь уже в рукопашном бою четверых орков. — Когда мы вели с тобой беседу в этом зале много лун назад, то оба пришли к выводу, что даже шаткий мир выгоднее доброй войны. Но это не значит, что я позволю забыть, кто господин этих земель! — Но они не согласятся стать вассалами, — Саурон слегка отводит взгляд, не выдержав прожигающего насквозь взгляда Темного Властелина, будто бы по собственному желанию обратив взор на происходящее во дворе. — Этот мальчишка не зря спрашивал об условиях. — Ты нетерпелив, друг мой. — Уже мягче продолжает Мелькор, тоже вернувшись к лицезрению поединка на тренировочной площадке. — И всегда сомневался в моем плане. Ты привык решать все исключительно силой, но я же кое-чему научился, находясь в заключении у своего брата. Я дам им земли, но зависеть они будут лишь от меня, и рано или поздно станут сами приходить ко мне на поклон.

***

Тургон едет позади Маглора на коне феанариона, держась руками за седло, и старается не смотреть по сторонам. С левого бока насвистывал какую-то незамысловатую мелодию Карантир, довольно глядя на наливающийся синяк у кузена на скуле, а с другого бока не отставал от брата не менее довольный Келегорм. Обоих хотелось сбросить с лошадей, а потом проехаться по ним разок-другой. — Ты так и не сказал, что думаешь. Голос Маглора хриплый, какой-то каркающий, совершенно не такой, какой должен быть у менестреля, будто бы с наваливающимися на его плечи невзгодами менялся и сам нолдо. Взгляд сына Феанора тоже потяжелел, стал более грубым и острым, даже больше, чем у Фингона, вернувшегося из плена врага. — А тебе интересно, что я думаю? — В силу того, что от тебя зависит, как нас сейчас встретят в лагере, то да. Да и одного безумца, подстрекающего к междоусобице нам хватает. Проглотив шпильку про брата, Тургон громко вздыхает, поведя затекшими плечами. — Пожалуй, ваш план не так и плох. Если удастся в тайне собрать армию, то мы сможем противопоставить Морготу достойное сопротивление. — Если он даст нам земли, где мы сможем хотя бы какое-то время жить в относительном процветании. — Грубо встревает в разговор Куруфин, что успел поравняться с конем Маглора, вклинившись между ним и Карантиром. — Поскольку, при условии постоянных военных столкновений с орками, наше сопротивление будет посмешищем, жалким да и только. — И не стоит забывать, что все годы мира будут за счет нашего брата! — Не менее грубо бросает Келегорм, злобно сверкнув глазами. — Так что постарайся там с речью перед нашими уважаемыми родичами. А то они не то что войско, лошадь нам не доверят. — Вы сами виноваты в том, что вам нет веры. Могли бы прийти на аудиенцию к моему отцу. Карантир грубо и очень вульгарно выражается, припомнив сразу и дядю Финарфина и отца Тургона. — Твой брат был в плену меньше нашего и ты уже возненавидел нас за это. — Говорит Маглор, перебирая в руках поводья. — А ты представь, каково нам. К тому же, твой отец почти потерял голову после исчезновения сына и вряд ли стал бы нас слушать. — Да, — тихо произносит Тургон, опустив глаза, — Финьо его любимчик. И всегда был. Повисает тишина, и всадники на какое-то время каждый уходит в свои мысли. — А у нашего отца кто был любимчик? — Первым прерывает тишину Келегорм, вспомнив, как они в детстве вместе путешествовали с отцом, надолго уезжая за пределы родного дома. — Хотя ответ очевиден. Да, Курво? — Иди ты, — беззлобно бросает через плечо Куруфин, прекрасно зная, как ревновали к нему отца родные братья. — Камни да кузница, вот кто. Не моя вина, что мне нравится тоже самое. Вот уже вдалеке виднеются постройки эльдар, родные знамена и крики патрульных, и мужчины слегка пришпоривают коней. — А вот и любимый дядя. — Кривится Карантир, завидев вышедшего навстречу Фингольфина. — Странно, что не в доспехах и мечом в руках. — Тебе стоит спешиться, Тургон. — Наконец подает голос молчавший доселе Амрас, будто бы почувствовал общий настрой встречающих их эльдар. — А лучше нам всем. Помнится дед говорил, что пеший воин менее опасен конного. — Глупость сказочная, но возможно ты прав, мелкий. — Карантир первым спрыгивает с коня, взяв того под уздцы. — Только вот они забывают, что мы сыновья Феанора, и нас не так-то легко убить ни в седле, ни пешими. Посмотрим, в случае чего, кто кого…

***

Маэдрос знает, что Моргот наблюдает за ним, алчущим взором следя за каждым его движением, и потому намеренно стягивает с себя коту, обнажившись по пояс, демонстрируя свое скульптурное телосложение. Тренироваться он пришел отнюдь не ради демонстрации своих навыков, а для того, чтобы выпустить пар, копившийся в нем долгое время, однако вместо того, чтобы удалиться, почувствовав этот пронизывающий взгляд хозяина цитадели, решил сыграть на чужом желании. Он спрашивает сам себя, есть ли куда падать ниже и не находится с ответом. Пот мелкими градинами блестит на рельефном торсе и мускулистой груди, когда рыжеволосый нолдо укладывает на лопатки очередного орка, брезгливо сморщившись от запаха соперника. — Вы грязнее свиней, которых пасете. — Отряхивается сын Феанора, тряхнув копной волос. — Представить не могу, как так можно жить. — Нам, цыпа, запахи цветов ни к чему. — Говорит один из тех немногочисленных орков, что наблюдали за поединком с доброжелательным по отношению к нолдо настроем. — Главное, чтобы ноги бегали и руки били, а что уж там с запахом это все ваше, эльфярское. Маэдрос еще более брезгливо морщится, спешно удаляясь с площадки. И с ними предлагается жить в мире. С ними Бауглир собирается сводить Перворожденных. Представив себе столь ужасную идею в очередной раз, нолдо удрученно качает головой, спеша как можно скорее оказаться в горячей бадье. Однако едва он достигает дверей собственных покоев, его догоняет какой-то из майар Изгнанника, передав сообщение от своего господина. — Мой повелитель ждет вас в купальне и просит явиться незамедлительно. «Недолго же длилось твое терпение, Моргот», — думает про себя Маэдрос, криво усмехнувшись. Более невозможно убегать. Либо он выдержит это и научится использовать в собственных интересах, либо падет с позором, забытый для своей семьи и народа.