Между светом и тьмой

" — Ты сам выбрал такой путь, Мелько. Сам ввергнул себя в пучину мрака. Полы одеяния Манвэ едва заметно колышется при каждом его шаге, будто тот парил в воздухе, подобно тем птицам, что служили ему верой и правдой. Такой правильный и такой мудрый, он ни разу не взглянул на брата, босые ноги которого вот уже казалось вечность были заключены в оковы, звеневшие всякий раз, как пленник шевелился, большую часть времени проводя недвижимо, подобно каменному идолу. — Но еще не поздно обрести спасение. Ты можешь вновь обратиться к свету и исправить ошибки прошлого, отвергнув свои честолюбивые планы и… — Сделай одолжение, Манвэ, заканчивай свою благочестивую проповедь. Меня уже тошнит от твоего нытья. Чужое лицо даже не меняет своего выражения, оставаясь холодным и будто бы безучастным. Один лишь суровый взгляд выдавал истинные чувства мужчины, пришедшего вернуть на путь истинный заблудшую, как ему казалось, овцу. — Эру любит всех детей своих, брат мой, но не стоит испытывать Его терпение. — Мне плевать и на него и на его терпение. — Ядовито выплевывает Мелькор, и на дне его черных глаз вспыхивает яркое бушующее пламя. — Я не раб и не слуга. Если он не принимает моего замысла, то значит он не принимает меня! — У тебя не может быть замысла, ибо ты не Он. Возможно, ты поймешь это когда-нибудь. Но пока что тебе следует провести здесь в размышлениях еще какое-то время. Для твоего же блага. Мелькор презрительно кривит губы, поджав под себя холодные ступни. Его тело все еще помнило кулаки Тулкаса, а кандалы на руках до крови натерли кожу запястий, но он никогда не будет жаловаться и никогда не склонит головы. — Передавай привет Варде, братец. Манвэ резко оборачивается, встретившись взглядом с заключенным, и в его собственных глазах мелькает самая что ни на есть неподдельная ярость. Она всегда стояла между ними и всегда будет стоять. Мелькор не умеет прощать. — Передам, Мелько. Только ей уже давно не интересны твои слова. Как и ты сам.» Распахнув глаза будто бы ото сна, Моргот чувствует, как по его телу пробегает неприятная дрожь, столь похожая на морозный холод, который он много-много лет назад чувствовал будучи пленником у Валар, и резко поднимается на ноги, нервически дернув плечом, словно желая скинуть с себя чью-то назойливую руку. Манвэ. Как долго его будет преследовать этот образ? Всегда лучший во всем, всеми любимый, даже ею, предательницей и изменщицей! Все они падут к его ногам, все падут! Там в подземелье держались плоды его лучших трудов, то, что еще не до конца успел узреть даже Майрон. Его тайное оружие, его запасной план, который оставалось лишь довести до совершенства. Если нолдор откажутся от его предложения и выступят против него войной, он противопоставит им то, чего они еще никогда не видели в своей жизни. Он выходит из библиотеки и громко хлопает в ладоши. На звук приходит караульный — один из орков Майрона, Дрейк, отличавшийся от других порождений тьмы своим наиболее выдающимися умственными способностями и тяготением к определенному стилю в одежде. Сегодня он повязал красный платок на манер кушака, и заменил старую серьгу новой в виде острого звериного когтя. — Ступай к рыжеволосому нолдо и займи его чем-нибудь на половину дня. Главное не позволяй спускаться в подземелья. — Так эльфярский князек уже занят. Он все утро мечом машет на площадке, будто ему под зад дали. — Вот и проследи за тем, чтобы он махал этим мечом дальше. Никто не должен прерывать меня.

***

Тургон разговаривал со своим отцом очень долго. Так долго, что несколько раз успел смениться караул. Потом к ним в шатер позвали Маглора, а спустя какое-то время Амраса, оставив остальных феанорингов у небольшого частокола, словно давая им понять, насколько им не рады и не доверяют. Карантир развлекал себя тем, что подбрасывал в воздух кинжал и ловил его одной рукой, после чего проделывал тоже самое с закрытыми глазами, а Келегорм с Куруфином вначале занимались лошадьми, после чего сели со своими дружинниками допивать остатки вина, что привезли с собой в седельных сумках. Все нервничали и никто ничего не обсуждал по делу, будто боясь сглазить. Когда наконец из шатра Фингольфина выходят Маглор с Амрасом, трое сыновей Феанора буквально подскакивают на месте, дав волю всей скопившейся за время ожидания нервозности и переживанию. — Наконец-то! Чего вы так долго? — Чего этому индюку от вас надо было столько времени? Маглор вскидывает руки, призывая братьев к спокойствию, и устало качает головой. — Не зудите над ухом и дайте вина. У меня в горле пересохло так, будто я всю ночь исполнял соло на празднике Урожая. Амрас был настроен куда более оптимистичнее брата и сверкал улыбкой. По его мнению, они добились успеха и Маэдрос будет доволен, тем более, что самый младший член семейства играл на переговорах не последнюю роль, а вот менестрель всем своим видом выражал крайнюю степень скептицизма по отношению к завершенному диспуту. — Мы поделили земли. Мы уходим с южного берега озера на восток. Там каждому из нас достанется часть земли под укрепление и защиту, здесь же будет править Второй Дом. — Это с какой такой радости… — Турко, замолчи. — Маглор страдальчески возводит глаза к небу, резко шикнув на младшего брата. — У меня и без того голова кругом, не задавай сейчас лишних вопросов. — А что насчет Майтимо и его плана? — А вот тут, Курво, начинается нечто веселое. Ангрод будет выступать как посланец Финрода в Дориате, поскольку мы рассматриваем Тингола как потенциального военного союзника… — Синдар?! — Изумленно восклицает Карантир. — Военные союзники? Да еще и этого щенка из Третьего Дома послали? Да это издевательство! — Я знаю, что ты не особенно ценишь Третий Дом, Морьо, и я не призываю тебя вспоминать былые более-менее приятельские отношения, что некогда царили между нами всеми, но хотя бы во имя нашего брата, будь добр, умерь свой пыл. Выбрали Ангрода и так даже лучше. Главное, чтобы он не сказал лишнего… Усталое лицо Маглора, с которого будто бы сошли все краски после переговоров, и его упоминание Маэдроса подействовали на Карантира отрезвляюще, хотя желание пойти в шатер и плюнуть в физиономию дяде все еще горело внутри. — Надо как-то передать это Майтимо. — Продолжает Маглор, потирая переносицу. — И сообщить Морготу о согласии на мирное сосуществование. — Я поеду. — Вызывается Куруфин, расправив плечи, будто уже видел врага перед собой. — Ни в коем случае. Во-первых, ты похож на отца, а Морготу это может не понравиться, во-вторых, у тебя характер едва ли лучше, чем у Морьо, а в-третьих, — менестрель поворачивает голову, встретившись с прямым взглядом Амраса, — у нас уже есть парламентер.

***

Ощущение будто все тело было покрыто несмываемой скверной не покидало первенца Феанора ни на следующее утро после произошедшего в купальне, ни после, когда уже несколько суток кряду, абсолютно никак не контактируя с тем, кто стремился исказить не только тело, но и помыслы нолдо, Маэдрос отчаянно тренировался на площадке, отрабатывая финты и пируэты с мечом, даже не обращая внимания на глазеющих на него орков, что даже близко не решались подойти к нему или прервать. Он хотел вызвать нескольких из них на поединок, но осозновая собственный настрой, отбросил эту идею, прекрасно понимая, что убийство своего детища не простит ему не только сам Темный Вала, но и его приспешник, Саурон, который также некоторое время отсутствовал в крепости, явно исполняя приказ своего повелителя. Что-то назревало, какая-то буря, и Маэдрос как никогда прежде желал получить известия из лагеря нолдор, которые Амрас должен был доставить по праву парламентера. Но брата не было, а значит могло произойти лихо. Случись ему послать птицу, рыжеволосый принц уже незамедлительно сделал бы это, но все вороны в цитадели подчинялись здешнему властелину, а потому оставалось искать иные способы получения информации, и мысли Маэдроса вновь устремились к Тхурингветиль. Он все еще помнил ее острые зубы, сомкнувшиеся на его плече, ее пылкие поцелуи и полные страсти стоны, когда он, потомок Финвэ, брал ее на богатом ложе, не отдавая себе отчета в собственных же действиях. Мучительная слабость и пугающая бледность не сходили с него потом несколько дней, в то время как сама Вестница будто бы расцвела, хотя и видел нолдо ее лишь раз после того случая, теперь вновь решившись ступать к ней в покои. Но чем дольше он не видел Моргота, тем острее вспыхивало в нем любопытство, куда же мог деться повелитель тьмы, однако спросить было категорически не у кого, а вскоре Маэдрос заметил еще одно важное обстоятельство — за ним приставили конвой. Орк с серьгой в ухе и еще один, с кустистыми бровями, следовали за ним везде, делая вид, словно заняты своим делом и вовсе не заинтересованы в том, куда идет и что делает пленник. Когда Маэдросу удается подловить того пленного эльду, что трудился на виноградниках, тот поначалу избегает расспросов, будто боясь быть услышанным, но потом все же решается на откровение и, отведя Маэдроса туда, где густо вилась лоза, говорит то, о чем так или иначе подозревал сам нолдо. — В подземелья путь закрыт, но есть тайный путь, окольный и плохо охраняемый. Там отвесная скала, тропа очень узкая, легко свернуть себе шею. — Эльда хмурится, бросив взгляд на беседующих неподалеку орков, и продолжает еще тише. — Один из наших был там, но его схватили и подвергли пыткам. Хотели знать, сколько тот успел увидеть, перед тем, как его заметили. Потом, лежа у нас в бреду после истязаний, он кое-что успел рассказать. — Он умер? — Да, — эльда слегка поджимает губы, отвернувшись, — не выдержал. Он узрел то, что Моргот держит в секрете. С ним творит Готмог, и, поверь мне, тебе никогда не следует переходить дорогу этому балрогу. — Балроги убили моего отца. — Цедит сквозь зубы Маэдрос. — Готмог их вожак? — Можно и так сказать. Говорят, он сын самого Моргота от великанши Улбанди, но кто-то говорит, что тот создал его из лавы и того пламени, что течет в его венах вместо крови. Во всяком случае, ценит он этого балрога не меньше, чем своего главного приспешника, Саурона. — И что же видел тот эльда в подземелье? Маэдрос пытливо смотрит в чужие глаза, когда повисает удушливая тишина, но не успевают ему ответить, как орки, что наблюдали за ними издалека уже подходят ближе, настороженно сощурив глаза. — О чем трепаться вздумали, цыпы? — Басит тот, что звался Дрейком. — Может и с нами поделитесь? — Я спрашивал о состоянии пленных эльдар в подземелье. — Тотчас нашелся с ответом Маэдрос, глядя на орка сверху вниз. — Ваш властелин держит их как рабочую силу, у которой нет прав… — У них нет прав? — Прерывает его орк с кустистыми бровями. — Да эти гаденыши оборзели вконец, особенно, когда им отдали домяру с койками, как у князьков каких! Да чтоб так у меня прав не было, как у них! — Им отдали дом? Пленный эльда бросает на Маэдроса удивленный взгляд, слегка насупив брови. — Совсем недавно. По приказу Темного Властелина теперь мы живем в другом строении, где больше света и просторнее. Как говорят, о том ходатайствовал сам лорд Маэдрос. Сын Феанора чувствует, как идет красными пятнами, расползающимися румянцем по лицу. Так вот как его решают подкупить. И вот как происходит обмен. — А сколько бухла они выпивают! Не, Дрейк, ты хоть скажи, что остроухие борзеют. Дрейк же молчал. Его не интересовали подобные вещи, да и вряд ли будь он на месте этого рыжего эльфа поступил бы также ради кого-то. Он просто пожимает плечами, отходя в сторону. — Плевать я на то хотел. Главное, чтобы баб наших не трогали, а то я быстро им женилку укорочу. Маэдрос кивает сородичу на последок и тоже уходит, держа свой путь в покои Вестницы Бауглира. Ему было необходимо знать все.