Вещь

      Альберу ничего не может. Он может лишь смотреть, хвататься руками за выгорающий пепел красноватых волос. И дышать, смазывая чужие губы легкими прикосновениями.       Здесь всегда тишина, над легкими в разрывах сердца, между криками и сцепленными зубами.       Он его касается.       Касается разбитых частей, раздробленных линий, собранных воедино в жалком подобии человечности, подобии целого организма.       Иногда Альберу кажется, что Кейл считает себя вещью. Побрякушкой, ожидающей, когда ее наконец-то выкинут, запрут в чулане, забудут и изничтожат воспоминания.       Он не приходит в себя уже вечность, и это время бесконечно множится на пространство внутри его головы. Возможно, он просто не хочет открывать глаза.       Становиться сокровищем блядского королевства.       Кейл распростерт на кровати, бледно-матовый, фарфорово-прекрасный. Холодный, как перстни на руках Его Величества.       Альберу хочется смеяться, хочется язвить, хочется ощущать живое. Но под его руками лишь лед, камень, выточенный чужими желаниями и мечтами.       В уголках тонких губ — кровь, спекшаяся до приторно-мерзкого запаха, до цветных узоров на поверхности едва заметных шрамов. И он их касается, ведет языком, склоняясь над бесчувственным лицом и схлопнутыми веками.       Кейл даже на вкус не дышит.       Альберу утыкается носом в кожу шеи, пытается прочувствовать пульс скорбящей сонной артерии. Его сердце не бьется — хрипит, стонет, терзается внутри клетки из-под костей скрюченных ребер.       Его Величеству страшно. Его Величество дрожит, комкая простыни пальцами.       Будь, сука, Кейл, осторожен. Не пытайся, блять, всех спасти.       Спасибо, хен, что прислушался.       Кейл не шевелится. Кейл не умеет. Потому что Кейл чертово сокровище, врытое голыми руками в землю выше собственной головы. Его горло забито гнилью, перезакупорено в каждой живой точке, выведено из строя гноем.       Потому что Кейл всем нужен.       Он нужен своей семье, своим друзьям, врагам, соратникам, войнам, церкви, тварям и существам, королевствам, империям. Всему ебаному континенту.       Потому что Кейл вещь.       Срок годности которой почему-то совсем не вечен.       Альберу бы хотел поделиться с ним собственной плотью. Но он не может. Не может травить мертвой маной почти омертвевшее тело.       Боги этого мира несправедливы.       Альберу почти ненавидит солнце, почти ненавидит небо, потому что единственное, что они делают — освещают разломанное тело.       Кейл лжет, так часто, о самом главном, о самом себе. Из раза в раз, по накатанной, со слезами поперек яркой улыбки.       Смотри, со мной все в порядке.       Альберу сжимает хрупкую кисть в своей, кусает губы, давит в горле подступающий приступ паники.       Мне правда совсем не грустно.       И Альберу откровенно плохо. Плохо за двоих в этой кровати, в которой двое. В которой только Король и его сокровище.       Но ему почему-то кажется, что он один.       Поэтому кожа его давно посерела, вернулась к истокам спрятанной яркими лучами семьи. Кейл плевал, кто там Его Величество на самом деле.       Альберу слегка улыбается, тянет губы в безобразной улыбке. Счастливым не выглядит.       Потому что сокровище не блестит.       Он прижимает тонкие пальцы к своим губам, целует неподвижные кончики и ощущает дрожь. Он чувствует запах крови, въевшийся под ногти, гнилистый земельный запах.       Кейла всегда пытаются закопать заживо.       Альберу видел. Видел размытый взгляд, съежившийся силуэт, руки, безвольно цепляющиеся за грудь. Он видел, как хрупкое тело разрывало на части отсутствие равновесия.       Кейл удивительным образом был не сбалансирован.       Альберу касается выточенных скул губами, ощущает изнутри холодную нежность отчужденного разума. Ублюдок, подонок и мразь. Альберу выцеловывает веки, покрытые мрамором, наблюдая за подрагиванием ресниц. Ранимый, самоотверженный и до омерзения сочувствующий.       Кейл зло во плоти для тех, кто причиняет его близким боль. Кейл тот, от кого бегут, и тот, к кому бегут.       Потому что Кейл платит за боль болью, как сломанный механизм, даже в отношении самого себя. И Альберу молчит, потому что, даже зная об этом, не пытался ничего исправить, потому что Кейл Хэнитьюз забрал его столетнюю боль.       Альберу Кроссман не мог быть эгоистом. Он делился Кейлом со всеми, пускал по рукам, чтобы потом вернуть себе лишь доломанный кусок плоти.       Ваше, сдохни тварь, Высочество.       Он хватается за узкие плечи, прижимает к себе и шепчет, шепчет, шепчет бесконечные извинения. Он хочет прощения. Он хочет видеть, что его простили.       Рубашка стягивается на груди тощими пальцами, и Альберу вздрагивает, ощущая чужое прикосновение.       На него смотрят темные глаза с вкраплением красных искр, и это то, по чему он скучал по-настоящему. Обветренные губы слегка приоткрываются, хрипят надрывно-насмешливыми словами:       -Ваше Величество.       Альберу впитывает в себя туманный голос, вытачивает в своей голове битый образ.       -Вам одиноко?       Альберу смотрит в улыбающиеся глаза, чувствуя, что по всем фронтам проебался.       Сокровище снова блестит.       -Ты сводишь меня с ума.