Intimate

В полумраке уснувшего замка две безмолвные тени вечных призраков этих владений снова делят одну ночь на двоих. Сегодня их верным пристанищем стала широкая готическая лестница, ведущая, кажется, на пятый этаж. Восхитительное место, чтобы позволить себе стать той тьмой, что он упорно прячет в своей душе, и не пустить в их священную гавань её вездесущий свет. Идеально, до атомов и молекул идеально. Иначе и быть не может. Она торопилась, гонимая своей новоприобретённой зависимостью. Поначалу её легко было спутать с привычкой — в конце концов, этот новый алгоритм стал неким ритуалом, без которого она не могла уснуть. Нет, не просто уснуть, а существовать в этом мире. Последнее и натолкнуло Лайю на мысль о том, что о привычке здесь не может идти речи. Это зависимость. Внутривенная, наркотическая. Она, как на игле, сидела на его полухриплом глубоком голосе, она умирала, когда не слышала его, и возрождалась, когда он наклонялся к её уху и едва слышно шептал: — Я хочу заняться с тобой любовью. Новый уровень мазохизма. Никаких касаний, толчков, укусов, шлепков, царапин, поцелуев... ничего, что позволило бы им достичь долгожданной разрядки. Это было до сведенных коленей и ноющей боли в паху невыносимо. Ещё невыносимее было от этого отказаться. Они бы и не посмели. — Сними это. Я должен видеть, как реагирует твоё тело на мои слова. Он сегодня грубее и властнее, чем обычно. Лайя безбожно солжёт, если скажет, что ей это не по нраву. Кому подчиняться, как не самому любимому на свете мужчине? Пройдёт ещё сотня веков, а взгляд её не утратит той страсти и того благоговения перед ним, той сдержанной ласки и вечной надежды на что-то большее, чем просто слова. Бретельки платья под его обжигающим взглядом медленно — слишком, чёрт возьми, медленно — ползут по узким девичьим плечам. Она сидит на пару ступеней ниже Влада, задрав голову, чтобы не терять с ним зрительного контакта, и он готов бесконечную жизнь свою отдать за этот поистине восхитительный вид обнажённой спины, матовой кожи и изящных линий тонкой талии. Лайя не посмела надеть нижнее белье, и мужчина в нестерпимом мучении закусывает нижнюю губу, когда сатиновое платье окончательно покидает её тело, изогнутое дугой в немой просьбе к нему прикоснуться. Не прикоснется. Окинет измученным вожделеющим взглядом небольшие полушария груди с бледно розовыми горошинами вздыбленных сосков, плоский живот и плавную v-образную линию, ведущую к истинному наслаждению, которое ему не суждено познать. Лёгкое дуновение ветра — его тяжёлое дыхание — обдает кожу её шеи. Лайя поднимает волосы и садится прямо, понимая, что он спустился ещё на одну ступеньку ниже. Теперь она сидит меж его широко расставленных ног. Теперь она не может на него взглянуть. Ей остаётся только слушать... — Твоё тело безупречно, Лайя, и я всё готов отдать, лишь бы оно принадлежало мне одному, — шепчет он, останавливая свои чувственные губы в дюйме от её уха. Снова мурашки, снова ноющая боль внизу живота. — Оно принадлежит тебе. И тело, и душа. — Я ведь даже ни разу тебя не коснулся... — А если бы коснулся? — она смотрит на него через плечо и замечает знакомых дьяволов, пляшущих в синеве любимых глаз. Короткая пауза. Два прерывистых вздоха. Предвкушение, волной прокатившееся от кончиков пальцев до самой макушки. Лайя замирает, прикрывает глаза, чувствуя, как подрагивающие ресницы щекочут щеки, а затем дёргается сама. Ведь он начинает говорить. — Если бы коснулся, то я начал бы с твоей неземной шеи. Я бы пальцами очертил линию от скул до сонной артерии, а затем поцеловал. Так, чтобы обязательно оставить отметины. Может быть, где-то за ухом. Спустился бы ниже, чтобы языком провести по твоим острым ключицам. Картина эта настолько живо встаёт перед глазами Лайи, что она выпускает свой первый стон, почти почувствовав на себе жар его губ. Бёрнелл не видит, но точно знает, насколько изменился его взгляд после этих слов. Вторит его шёпоту, касаясь кончиками пальцев шеи и ненадолго задерживая их там, где бешено бьётся кровь. — А потом... — в нетерпении, задыхаясь от страсти, шепчет она, но вдруг прерывает его ещё не начавшееся откровение. — А потом я обернулась бы к тебе, слившись с тобой в поцелуе. Твой язык ловко завладел бы моим. Я бы таяла и умирала под твоими губами, я бы хотела большего, я прижалась бы к тебе всем телом... — Тогда я схватил бы тебя за ягодицы, усаживая к себе на колени. Ты взялась бы за перила, чтобы не упасть, но я перехватил бы твои руки, чтобы сомкнуть их на своей шее. — Я зарылась бы пальцами в твои волосы, оттягивала бы их, пока ты продолжал бы меня целовать... —... спускаясь поцелуями на твою грудь. Обхватил бы губами один сосок, играясь с ним языком, пропуская сквозь пальцы другой. Ты бы стонала, вскинув шею, и я бы не сдержался, поцеловав пульсирующую жилку. Лайя касается руками своей груди. Сжимает её — сильно, до боли, которую она, находясь почти в бессознательном состоянии, не чувствует. Влад погибает, глядя, как она ласкает себя. Всё внутри них дрожит, пылает, плавится... это невыносимо, это физически и морально больно. Трудно, трудно держаться, нужно обладать железной выдержкой, чтобы не наброситься друг на друга. А ведь они только начали. А ведь она к нему даже ни разу не обернулась. — Рубашка. Она тебе не нужна, — открыв глаза, решительно говорит Лайя, и теперь кончиками пальцев подбирается к низу живота. — Я бы расправилась с ней в считанные секунды и отбросила в сторону. Твой возбужденный член твёрдым камнем коснулся бы моей промежности, и я бы поёрзала на нём, призывая тебя к действиям. — Действий? Ты хочешь действий, Лайя? Хрипотца его голоса, угрожающая глубина и соблазнение в каждой нотке — гремучая смесь. Она выпила бы этот коктейль до дна, даже если бы он был ядовит. Сотни раз умереть за близость с ним, а затем возродиться вновь. — Я хочу. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Хочу почувствовать твой вкус. Каждую венку на твоём члене. Облизнуть головку, забирая языком каплю смазки, а затем вобрать его в рот, доставляя тебе удовольствие. Тебе ведь это нравится, тебе нравится, когда я подчиняюсь тебе. Он сдавленно стонет, ощущая адскую боль в паху. Она сводит колени, чуть оборачивается, замечая величайшие муки, отразившиеся на безупречном лице мужчины. Но Лайя знает, что ей нельзя останавливаться. Влад не позволит. За все те дни, что они издеваются друг над другом, никто из них не посмел прервать эту убийственную игру. Он будет рычать от боли, она будет стонать и извиваться, но никто не скажет это заветное и ненавистное «стоп». С каждым разом их разговоры становятся интимнее, откровеннее, невыносимее. Им хочется узнать, где находится предел. Хочется испытать судьбу. Снова и снова класть голову на рельсы, ожидая прибытия поезда. Ведь результат, в конце концов, всё равно один — смерть. Морально или физически, они в любом исходе погибнут от невозможности касаться друг друга. И от этого почему-то так сладко. — Прямо здесь, на лестнице, — молвит Влад. — Устроив свои локти на этих ступеньках, где сейчас находятся мои ботинки. Ты бы смотрела на меня исподлобья, глубже и глубже вбирая мой член. — Да... — она вскидывает голову, и прядь каштановых волос небрежно касается его запястья. — «Ещё рано», — сказал бы ты и поднял меня, сжал бы ладонью мою грудь и крепко поцеловал в губы, исследуя языком моё небо. — Поцелуй был бы недолгим. Я ведь так хочу доставить тебе ответное удовольствие. Мы бы поменялись местами, и ты, широко расставив ноги, позволила бы мне оказаться меж них. Я бы окинул восхищенным взглядом твоё лоно — оно бы так жаждало моей ласки... — И жаждет сейчас, — задыхаясь, шепчет Лайя и чувствует, как её соки делают бедра липкими. — О, Влад, как же я хочу тебя. — Я знаю, Лайя, я знаю. — Ты хочешь ощутить мой вкус? — Я так чертовски хочу его ощутить. Я хочу провести языком по твоему клитору, разведя половые губы, хочу войти в тебя — пальцами, языком... и когда ты, извиваясь от удовольствия и приближаясь к разрядке, была бы готова кончить, я бы остановился. — Подлец. — Ненадолго, дорогая. — В какой позе ты взял бы меня, Влад? Мужчина скользит измученно оголодавшим взглядом по её роскошным ногам, и прикрывает глаза, чётко представляя этот греховный образ: она стоит на коленях прямо на этой лестнице, удерживая свой вес на руках, лежащих на пару ступеней выше. Он пристраивается сзади, сжимает руками её ягодицы и резким движением насаживает на себя. Грубо и глубоко — настолько, насколько это вообще возможно. Так, чтобы завтра она едва могла ходить, так, чтобы на упругой молочной коже остались фиолетовые отметины его пальцев. Влад шлёпал бы её, он входил бы в неё со всей своей нерастраченной страстью, ведь чем больше ты говоришь и думаешь об этом, тем зверинее становится твоё желание. А Лайя, Лайя, конечно, не посмела бы возразить. Напротив, она бы молила его не останавливаться, она бы закусывала губу до крови... этот металлический запах окончательно свёл бы мужчину с ума. Совершенно безбашенный темп, подкрепленный истинным голодом вампира. Нет, всеми видами голода. И снова: пусть он выпьет её до дна, только не останавливается, только не поступает с ней так подло, так бесчеловечно. Тогда, гонимые этим сумасшедшим ритмом, они быстро бы достигли оргазма. Почти сбивающего с ног, посылающего волну бессилия по всему телу и россыпь звёзд в глазах. — Мне было бы этого мало, — Лайя не говорит, она стонет, она задыхается, делая паузы между словами. Его откровение лишило её рассудка. Она больше не принадлежит себе. Она целиком и полностью в его крови, в его сердце, в его голове. — Я бы хотела ещё. — Я тоже, девочка моя, я тоже, — отвечает он спустя, кажется, целую бесконечность. Физическая боль всё же побеждает. Терпеть эту пытку становится невыносимо, но они терпят. Сведя колени вместе или сжав челюсти, отведя друг от друга взгляды и дыханием своим электризуя воздух. Издевательство в чистом виде, цианистый калий внутривенно, танго с собственным киллером и ужин со своей смертью. Хотеть друг друга до боли и не иметь возможности друг к другу прикоснуться — посмеют ли они снова пустить свои сердца на растерзание? О, бесспорно. Завтра в полночь. В библиотеке, в бассейне, а может, на его балконе.