Часть 1
20 декабря 2020 г., 22:30
3 ноября 2008
Голова Алекса у него на коленях — Майлз пропускает отрастающие всё сильнее пряди сквозь пальцы и едва сдерживает желание почесать, как кота, за ухом, из света в номере только слабенький ночник да фонарь с улицы, из плеера на тумбочке надрывно-проникновенно (но негромко — час поздний) Джулиан Касабланкас выводит отзывающееся невнятной тревогой в душе change your mind tonight. И хочется взаправду передумать, наплевать, что завтрашнее шоу — последнее в туре, что у них обоих — жизнь за пределами “марионеток”, жизнь, которая никуда не делась и в которой не всегда находится столько места друг другу, сколько хочется, что та сбывшаяся мечта, в которой они провели больше года, неотвратимо заканчивается. Майлз не замечает, как перестаёт двигаться гладящая Алекса по волосам рука, а вот Алекс — недовольно вздыхает и подталкивает локтем, поднимая на него недоумённый взгляд. Майлз приподнимает уголки губ, бессловно заверяя, что всё в порядке, просто задумался, и нарочно взлохмачивает макушку, приводя её в полный хаос: Алекс несильно бьёт по руке и смеётся. — Бли-ин, — зевает он, косясь на часы. — Опять проебали шанс выспаться. И даже после гига не наверстать, самолёт утром… — В самолёте и наверстаем, — пожимает плечами Майлз. — Ты будто спать хочешь. — В том-то и проблема, что нет, — подмигивает Алекс и в подтверждение своих слов с усилием приподнимается, садясь рядом на кровати со скрещенными ногами. — Это почти пугает. Что мы почти каждый день на сцене, а я схожу с неё, будто хоть в тот же момент готов снова играть. — Джеймс сказал бы, что мы молодые, нам положено. Алекс притворно-возмущённо фыркает — его немного раздражает, что Джеймс относится к ним, как к детям, хотя право, наверное, имеет — и перед ним, по крайней мере, они обиды не показывают: слишком много он сделал для того, чтобы их горячный, держащийся на чистом энтузиазме проект воплотился в реальность. — В предыдущем туре с мартышками я был ещё моложе, — задумчиво бубнит Алекс себе под нос. — Но уставал. Всё равно, конечно, было играть в кайф, но… Не настолько. — Не настолько, — эхом отзывается Майлз и про себя соглашается: в жизни уже довелось повидать и прекрасные вечера на сцене, и из рук вон отвратные, но таких, как в этом туре, не было нигде и никогда. — Ал. — М-м. — Что будет завтра? — выдыхает Майлз в потолок, не давая себе времени передумать. — Когда мы сойдём со сцены?... — не договаривает, осёкшись, в последний раз. — Ну, — Алекс выворачивает голову, пытаясь поймать его взгляд, — Джеймс повезёт нас куда-нибудь отмечать. Очень попросит не напиваться, но мы всё равно напьёмся, вернёмся в отель часам к пяти утра, когда уже не будет смысла ложиться спать, потом полумёртвые поедем в аэропорт… — А дальше? — Майлз опускает голову, встречаясь с ним взглядом. — Когда сойдём с самолёта в Лондоне? Мне нужно будет бежать к своей группе, тебе — к своей… Что будет с нами? Алекс беспечно дёргает плечом, но Майлз замечает появившуюся на долю секунды складку между бровей — тоже, выходит, беспокоится, и от этого немного легче самому. — Что-нибудь да придумаем, — вздыхает он. — Не можем же просто потерять друг друга? — взглядом ищет подтверждения, поддержки, и Майлз, глядя ему в глаза, кивает, вкладывая в это движение больше уверенности, чем на самом деле чувствует. Песня в плеере в очередной раз сменяется, и Майлз, решив оставить пока серьёзную тему, тянется к нему рукой. — Слушай, этот альбом бесконечный! Так нечестно. — О длине не договаривались, — губы Алекса растягиваются в самодовольной улыбке. — Сегодня сначала мой, потом твой. — Как насчёт перерыва на мой, а потом дослушаем этот? — Майлз упорно тянется к тумбочке, но Алекс перехватывает руку и с неожиданной силой утягивает обратно, почти повалив на себя. — Не смей выключать посреди 15 Minutes! — Rubber Soul идёт всего полчаса, это реально нечестно, — качает головой Майлз, сдерживая улыбку — Алекс, конечно, видит и тыкает под рёбра, заставляя всё-таки приподнять угол рта. — Rubber Soul мы с тобой слышали раз… сколько? Сто? А вот заставить тебя послушать их, — кивает на плеер, — удаётся раз в вечность. И вообще, заткнись — моя любимая песня началась. — А если не зат… — ответ на свой вопрос он получает раньше, чем успевает его задать: Алекс тянет на себя за воротник и накрывает губы поцелуем, и Майлз поддаётся, расслабляясь в ответ и обнимая за талию. Под быстро-напряжённый рифф и текст с апокалиптичным настроением целоваться выходит даже на удивление неплохо, и Майлз шаг за шагом сдаётся, заваливая Алекса спиной на кровать и перемещаясь поцелуями к шее — тот мычит что-то одобрительное и закидывает ноги ему на талию. Майлз придерживает рукой за колено, отстраняется на пару дюймов, чтобы поймать взгляд, и с максимально убедительным видом говорит: — Мы не будем трахаться под Касабланкаса. Алекс открывает рот с явным намерением возразить, и Майлз ещё более настойчиво качает головой. — Или дослушиваем цивилизованно, или ты выключаешь. На лице Алекса отражается мучительная борьба, на миг почти заставляющая Майлза приревновать, но в итоге он со стоном нетерпения неглядя протягивает руку к тумбочке, каким-то чудом попадая по нужной кнопке, и в наступившей благословенной тишине обнимает Майлза за плечи и с напором тянет на себя, заставляя прижаться ближе и возобновляя жадный поцелуй, и если бы это понадобилось, чтобы убедить его не останавливаться, Майлз пообещал бы переслушать дискографии всех его любимых групп — но в такие моменты, к счастью или сожалению, времени для обещаний не находится. Неопределённый отрезок времени спустя Алекс лежит на нём сверху, сложив руки у Майлза на груди и иногда поглядывая из-под полуопущенных ресниц, пока Майлз снова перебирает пряди его волос. За приоткрытым окном всё ещё непроглядная темень, внушающая надежды, что ещё можно ухватиться за остатки шансов поспать, а из щели задувает холодом — Алекс зябко поводит голыми лопатками, и Майлз пытается подняться, чтобы закрыть окно, но тот не даёт, вдавливая своим телом в кровать. — Не уходи, — полусонно бормочет он с такой редкой открытостью и беззащитностью, что у Майлза перехватывает на миг дыхание. Нащупывает рядом одеяло, набрасывает на них обоих и гладит по прохладным плечам, чтобы быстрее согреть. — Не ухожу. Алекс тихо удовлетворённо вздыхает и утыкается лбом ему в грудь — Майлз успевает подумать, что спит, пока из собственных мыслей не вырывает тихое, но отчётливое бормотание: — А знаешь, как я понял, что я не очень-то гетеро? Майлз пытается держаться, но не выходит — смех вырывается из груди, и он приглушённо хохочет в подушку, и ойкает, когда Алекс возмущённо бьёт по плечу. — Прости-прости, но это было сейчас настолько неожиданно и… — договорить не удаётся, конец фразы тонет в новом приступе смеха, и Алекс над ухом тоже наконец хихикает. — Да бля, к слову пришлось, хватит ржать. — Ну и как? — Майлз косится на него, немного успокоившись. — Если ты сейчас скажешь… — Мне было шестнадцать, — патетичным тоном начинает Алекс, перебивая, — и я осознал, что по уши влюбился в Джулиана Касабланкаса. — Скажешь, — притворно вздыхает Майлз и снова фыркает. — И ради этого ты не дал мне заснуть? — Дослушай, — недовольно шипит Алекс. — Я влюбился в него и — сколько, два, три года? — думал, что это просто очередная стадия фанатства, что это пройдёт, до бесконечности анализировал себя и приводил себе кучу доводов, почему это несерьёзно, окей? Майлза немного сбивает с толку его тон, и он озадаченно хмурится. — И как, прошло? — уточняет вовсе не из соображений ревности. — Прошло, — всё так же серьёзно кивает Алекс. — А потом мы познакомились с тобой, и… — И не прошло, — подытоживает Майлз, и Алекс устало выдыхает, наконец слезая с него и перекатываясь на бок. — Ты дашь мне объяснить или нет? — Ладно, ладно, — Майлз вновь склоняется ближе, целуя в плечо, и дёрнувшийся уголок губ выдаёт, что тот моментально оттаивает. — Я влюбился в тебя и, когда понял это, на минуту, наверное, запаниковал. — А потом? — А потом перестал. Как-то очень быстро понял, что не хочу на этот раз ничего анализировать и никак себя оправдывать, — покосившись на него и усмехнувшись, добавляет: — Да и сразу понятно было, что в этот раз фанатство ни при чём. — Ты подразумеваешь, что это комплимент? — Майлз вздёргивает брови, и Алекс хитро отводит взгляд. — Понимай, как хочешь. Ты — это ты, — тишина повисает немного растерянная, но не сказать, что неуютная. Алекс продолжает искоса смотреть на него, будто не решаясь что-то спросить, и Майлз подталкивает локтем и кивает, безмолвно одобряя. — А как понял ты? Майлз с улыбкой откидывается на подушку, пытаясь мысленно добраться до воспоминаний едва ли не десятилетней давности. — Да просто как-то… В школьные годы начался этот самый период, когда все мои приятели истекали слюнями по моделям и актрисам, а я в какой-то момент понял, что мне больше нравится смотреть на “битлов”. На этот раз в подушку начинает хохотать Алекс, и Майлз только обречённо вздыхает, не в силах отрицать, что это смешно. — Кто, — едва отсмеявшись, выдавливает тот. — Кто из них нравился тебе больше всех? — Пол, — не задумываясь, отвечает Майлз и переворачивается на бок, закидывая руку Алексу на талию, обнимая со спины, и упирается подбородком в худое плечо. — Делай с этой информацией, что хочешь, а я спать. И уже проваливаясь в сон, слышит, как Алекс, переплетая их пальцы, рассеянно и будто бы удивлённо повторяет себе под нос: — Пол…* * *
Последний концерт пролетает слишком быстро — казалось бы, ещё к середине должны были устать от не дающих даже секунды передохнуть сменяющих друг друга динамичных песен, но весь сет пролетает будто на ускоренной перемотке, и Майлз, пока пальцы берут привычные первые аккорды Standing Next To Me, плохо осознаёт, что они подошли к финишной прямой. Только доиграв, вдруг ловит сдержанную грусть во взгляде Алекса и сам возвращается в реальность — реальность того, что время, благоволившее им долгие месяцы, всё же перестало быть на их стороне. Меланхолия быстро отпускает, когда они уходят праздновать, и на смену ей приходит почти исступлённая эйфория — они, как и предсказывал Алекс, напиваются без оглядки вопреки неодобрительным замечаниям Джеймса, беспрестанно над чем-то хохочут и не могут, кажется, даже на миг отпустить друг друга: виснут на плечах, или сидят бок о бок, или пытаются, собрав в кучу остатки координации, танцевать, поддерживая друг друга за руки, а в какой-то момент Алекс, видимо, окончательно отпустивший самоконтроль, касается пальцами его щеки, разворачивая к себе, кладёт ладонь на затылок, притягивает ближе и целует в губы прямо на глазах у всех — слишком нежно и продолжительно, чтобы это имело хоть малейшие шансы выглядеть, как дружеский чмок. Майлз задыхается, когда они отрываются друг от друга, вцепляется крепче в плечи Алекса и ошалело оглядывается по сторонам: кто-то подавляет улыбку, кто-то смотрит на них с приоткрытым ртом, Джеймс деликатно разглядывает содержимое своего бокала — но в целом, на откровение и скандал выражения лиц не тянут. Алекс, тоже слегка виновато покосившись по сторонам, расслабляется и ловит его взгляд с шальной улыбкой, и у Майлза кружится голова от желания снова накрыть его губы своими. — Пойдём немного воздухом подышим, — бормочет он, с усилием отводя взгляд, и тащит Алекса за руку к выходу, когда тот беззаботно пожимает плечами. В первую секунду на улице Майлз, разгорячённый от алкоголя и танцев, задыхается, глотнув холодного воздуха: ноябрьская погода не балует даже в Лос-Анджелесе — но тут же забывает про холод, когда Алекс с нетерпеливым стоном притягивает к себе и целует теперь совсем уж ненасытно и откровенно, и там, где его ладони касаются талии, по телу начинает снова разливаться жар. Майлз обхватывает его лицо обеими руками и отвечает с не меньшей жадностью, будто безнадёжно хочет, чтобы потом хватило на жизнь вперёд. И на секунду захлёстывает беспомощным осознанием: такого, как сейчас, как этой ночью и весь тур до неё, уже не будет никогда — что поделать, не встретились до того, как оказались в уже сформированных группах, и отбросить всю ответственность и проделанную работу, не связанную с “марионетками”, тоже — абсурд. А с другой стороны, невыносимо понимать, что завтра — или уже прошла полночь, или уже сегодня? — они вернутся в мир, где не будут видеть друг друга, может быть, по несколько месяцев, и если раньше это воспринималось как естественный порядок вещей, то теперь, когда они знают, как может быть по-другому, вес грядущей разлуки давит на плечи так, что не вздохнуть. Алекс даже сейчас, даже пьяный и разомлевший от поцелуев, безошибочно чувствует, что что-то не так: отстраняется на пару дюймов, сжимает плечи Майлза и беспокойно заглядывает в глаза, и Майлз, как заворожённый, не отводит взгляд — хотя даже это сейчас тяжело. — Ты чего? — бормочет Алекс, прижимаясь лбом ко лбу, и сдавленно хихикает. — Если перебрал настолько, что даже целоваться не можешь, давай свалим в отель пораньше. Джеймс вызовет такси, — Майлз не отвечает, и улыбка через пару секунд сходит с лица Алекса, а встревоженные карие глаза вновь находят его собственные. — Ма? — Ал, — выдыхает он в ответ инстинктивно. — Я ничего, задумался просто. — Хороший момент выбрал задуматься, — поддразнивает Алекс, но спокойнее не выглядит. — О чём? — Снова о том, что будет, когда вернёмся в Англию, — шепчет Майлз и чувствует себя виноватым за складку, что появляется у Алекса между бровей. Алекс вздыхает и тянет его за плечи ближе — Майлз утыкается лбом ему в плечо и крепко обнимает за талию, пока в голове продолжает назойливо стучать, что очень скоро придётся отпустить. — Почему ты так сильно переживаешь? — бормочет Алекс над ухом. — Мы с тобой были… очень близки и до Франции. И ничего, играли при этом в разных группах и всё равно общались же… — Не настолько близки, — упрямо шепчет Майлз, и Алекс сжимает его в объятиях крепче. Хочется даже не утопии, в которой никогда не придётся расставаться, вдруг понимает Майлз, хочется в известном смысле гарантий, а о них они говорили не то что мало — не говорили вовсе. Майлз силится не отвлекаться на пальцы, мягко перебирающие его волосы, и вспомнить хоть раз, когда они обсуждали свои чувства друг к другу после того порывистого, смущённого признания Алекса во Франции. Кажется, они попросту не чувствовали в этом необходимости: всегда можно было улыбнуться с другого конца студии, или тайком сжать руку на сцене, или притянуть за галстук и поцеловать за кулисами — вот и вышло, что пока длился тур, эйфория отбивала всякое желание говорить о серьёзном, а сейчас перед ними только остаток ночи с затуманенным алкоголем сознанием да завтрашний полёт. Майлз не без усилия отпускает Алекса, чтобы заглянуть в глаза. Знакомые до мелочей, привычные, неизменно притягивающие. Физического притяжения между ними хоть отбавляй, как и дружеского, но как они будут сосуществовать в общении на расстоянии, Майлз не представляет. Представляет, точнее: для объединения этих двух категорий есть вполне ёмкое и конкретное слово, но произнести его вслух — значит дать очень серьёзное обещание, на которое сейчас, со спутанными мыслями и начинающей гудеть головой, дрожа от холода в переулке у задней двери какого-то лос-анджелесского клуба, он не готов. — Ты никогда не думал, как бы сейчас было проще, не будь мы вместе? — вырывается у него под испытывающе-тревожным взглядом Алекса, и Майлз тут же прикусывает язык, потому что сказать хотел совсем не это, и поспешно тянется к Алексу, отступившему на шаг назад. — Чёрт, Ал, я не… — Наверное, — глухо отвечает Алекс. — Не задумывался. Но твою логику понять могу, — он больше не смотрит ему в глаза, и Майлз застывает в нерешительности, так и не коснувшись рукой плеча: не задумывался прозвучало как-то уж слишком быстро. Не хочется думать, что Алекс просто ждал удачного момента, чтобы вернуть всё как было, но выкинуть эту мысль из головы тоже не выходит, и Майлз, окончательно вдруг продрогнув, обхватывает себя руками. — Ал, я просто… Я хочу сказать… Я не вынесу, если это, — он беспомощно жестикулирует между ними, — не выдержит расстояния, и я потеряю тебя совсем. — Хочешь сказать, лучше сразу останемся друзьями, чем будем пытаться держаться за то, что изначально плохо вписывалось в реальность? — Алекс на миг ловит его взгляд, криво улыбаясь, и Майлз тут же отводит свой, испугавшись незнакомого выражения в его глазах. — Звучит разумно, не могу не признать. В висках наперебой стучит так-я-хотя-бы-его-не-потеряю и хотя-кажется-уже-потерял, и Майлз не двигается с места, пытаясь найти, что сказать — не то привести ещё пару аргументов, почему так будет правильно, не то отбросить непонятные страхи и начать умолять забыть последние пять минут. Они так и стоят напротив друг друга, упорно глядя куда угодно, кроме глаз, а слова так и не находятся, и Майлз наконец обречённо шепчет: — Можно я в последний раз поцелую тебя? — и едва сдерживается от гримасы, потому что полчаса назад ему бы и в голову не пришло просить разрешения. Алекс снова на миг поднимает взгляд — и в широко распахнутых глазах Майлз успевает увидеть бездонный хаос эмоций, прежде чем лицо Алекса каменеет. — Нет, не стоит. Увидимся утром, Майлз, — хлопает его по плечу и быстро направляется куда-то прочь к оживлённой улице, опустив голову. Майлз в первую секунду инстинктивно хочет броситься следом, но ноги будто примёрзли к месту, и даже односложное, так легко раньше скатывавшееся с языка Ал застревает в горле. Дверь клуба со скрипом распахивается за спиной, заставляя его вздрогнуть, и Майлз поворачивается, встречаясь взглядом с Джеймсом. — Вы здесь до утра собрались… — он осекается, оглядывая переулок прищуренным взглядом. — А где Алекс? Вроде внутрь не возвращался. — Он, — Майлз облизывает пересохшие губы и сглатывает комок в горле, чтобы продолжить говорить. — Он ушёл. — Куда ушёл? — растерянно моргает Джеймс, спускаясь с крыльца и подходя к нему. — Отель отсюда далеко, вообще-то. Но вы же… Я думал, вы… Майлз молча смотрит на него, и на место полного непонимания на лице Джеймса наконец приходит проблеск осознания — уголки губ сразу опускаются, он замолкает и лезет в карман за пачкой сигарет: закуривает сам и протягивает одну Майлзу. — Хочешь поговорить? — интересуется он, выдыхая дым в окружающую черноту, и Майлз слышит по его интонации, что это не праздный вопрос, что Джеймс действительно встревожен тем, что у них случилось, — но именно от этого и не может выговорить ни слова и только мотает головой. Джеймс, внимательно разглядывая его лицо, открывает рот, несомненно, чтобы продолжить настаивать, но почему-то осекается — молча качает головой, опускает взгляд и делает очередную затяжку. Майлз, безучастно разглядывая огонёк своей сигареты, не чувствует даже, как дым попадает в лёгкие, и от того только сильнее удивляется, когда вдруг закашливается. Джеймс снова смеривает его взглядом, и тут же почти физически заметно переходит в привычный заботливый режим. — Обещай, что пойдёшь внутрь, когда докуришь, ты околеешь тут, — дождавшись кивка, отбрасывает собственную укоротившуюся едва ли на половину сигарету, разворачивается и широким шагом направляется к двери. — Позвоню ему сейчас. Ночью он, блять, в незнакомом городе куда-то пошёл, — доносится приглушённое бормотание уже из-за двери, и Майлз вопреки всему не может не усмехнуться. Улыбка, впрочем, быстро пропадает с лица. Он переминается с ноги на ногу, ёжась, — Джеймс прав, стоит вернуться в тепло, оставаться здесь и пытаться что-то высмотреть в отдалённых огнях смысла уже нет. Майлз бросает сигарету, собираясь затушить ботинком, но на мокром асфальте она гаснет сама, тут же теряясь на его фоне, и он разворачивается к двери, машинально скашивая взгляд на часы. Половина второго ночи: примерно семь часов до самолёта и семнадцать — до Лондона. И только через несколько мгновений доходит — отсчитывать время теперь тоже больше не до чего.* * *
27 декабря 2008
— С Рождеством! — приветственно взмахивает рукой Мэтт, когда Майлз выворачивает навстречу ему из-за угла. Подумав пару секунд, добавляет: — Прошедшим, — и Майлз немедленно чувствует укол совести. — И тебя, — немного вымученно улыбается он, когда Мэтт хлопает его по плечу. Развернувшись, они направляются прогулочным шагом вниз по улице, подальше от людного центра города. Мэтт времени даром не теряет — смеривает его оценивающим взглядом и, не вставив не единой дежурной ремарки про погоду или праздники, рубит с плеча: — Рассказывай, что у вас стряслось. Конечно, Майлз точно знает, что ничего другого от этой встречи не стоило и ждать — но сердце всё равно на миг куда-то проваливается, отдавшись глухой болью под лопаткой. Знал с того момента, как Мэтт позвонил ему прямо посреди рождественского семейного обеда и недоумённо поинтересовался, зайдёт ли Майлз посидеть вместе с “мартышками” и почему Алекс уходит от ответа на тот же вопрос. Он и сам пробормотал какое-то слабое оправдание, что долго не видел родных и не сможет вырваться, вынужденно согласился встретиться через пару дней и повесил трубку при первой же удачной возможности — что уж удивляться, что Мэтт остался только в большем тревожном непонимании. А сказать, тем более по телефону, было нечего в самом буквальном смысле: они с Алексом не то что не обсуждали, заглянут ли друг к другу на Рождество, — вовсе не говорили с той самой ночи в Лос-Анджелесе. Джеймс тогда нашёл Алекса через пару часов в другом баре, не смог добиться внятного объяснения, кроме мне стало там душно, смерил их обоих неодобрительными взглядами, но дальше лезть не стал — взяло, очевидно, верх чувство такта. В самолёте они отсели друг от друга и, измотанные, проспали почти весь полёт, а по приземлении в Лондоне обменялись парой ничего не значащих фраз и разъехались в разных кэбах. Майлз и рад был бы списать то, что они ни разу даже не позвонили друг другу, на занятость, вот только на самом деле — постоянно выпадал из реальности на репетициях, бездумно листая туда-сюда список контактов, но так и не решаясь набрать Алекса, — просто потому, что разговаривать о повседневной суете было бы невыносимо, а при одной мысли о чём-то более серьёзном язык присыхал к нёбу. Грег и Джо не высказывали ему претензий за рассеянность, но не заметить по косым взглядам, что она их раздражала, было сложно. В целом, он едва помнил, чем занимался последние полтора месяца, — дни слились в единообразную рутину, а по ночам он чередовал снотворные и алкоголь, чтобы засыпать быстро и без снов. Последнее, чего сейчас хочется, — пытаться объяснить то, что так и не удалось до конца понять самому, но с другой стороны — видеть Мэтта радостно до неожиданности сильно. Может, потому что это немного вырывает его из “дня сурка”, а может, потому что Мэтт — самый близкий к Алексу человек, которого он видит впервые за долгое время. — О чём ты? — невинное непонимание, конечно, не сработает, но не попытаться Майлз тоже не может. Мэтт, конечно же, сразу хмурится. — О том, почему ты даже не позвонил поздравить Алекса позавчера. О том, почему Алекс, стоило мне упомянуть твоё имя, начал говорить о премьере “Сумерек”... — Что? — Майлз трясёт головой, уверенный, что ослышался. — И я о том же! Он их ненавидит! Майлз, не сдержавшись, фыркает, но смешок быстро переходит в слегка обречённый вздох, и Мэтт чуть более мягким тоном продолжает: — Когда вы в прошлом году вернулись из Франции, у вас разве что на лбу не было написано “мы вместе”, — Майлз открывает рот, чтобы возразить, и тут же закрывает обратно, потому что крыть нечем. — И такими же вы уехали в тур. А сейчас я узнаю, что вы, похоже, не разговаривали почти два месяца?... — Ладно, — Майлз устало проводит рукой по лицу. — Пошли посидим где-нибудь. Тут хороший паб вроде был через дорогу и направо. Несмотря на праздничное время, в середине дня в пабе почти никого — они спокойно занимают отдалённый столик у окна, и пиво им приносят в считанные минуты. Мэтт больше ничего не спрашивает — только выжидательно смотрит поверх своего бокала, и Майлз, стараясь не ловить его обеспокоенный взгляд слишком часто, начинает рассказывать — сбивчиво и скомканно, потому что пытается опустить лишние подробности и в то же время не потерять ничего важного. — И в общем, я сказал это, не подумав, но Алекс почти сразу подхватил идею, и… Мы решили, что лучше будет закончить всё это, пока оно не превратилось в катастрофу, и… Остаться друзьями? — И как, получается? — язвительно интересуется Мэтт, и Майлз тут же неловко вздрагивает. — Нет, правда, — Мэтт качает головой, бездумно ероша волосы. — Лучше будет закончить... Кому от этого лучше? Прости, но ты сейчас выглядишь как собственная тень. — А… — Майлз игнорирует эту ремарку, потому что есть кое-что поважнее, и тут же запинается. — А как Алекс? — наконец выпаливает он и впивается взглядом в Мэтта, не зная, какой ответ надеется или боится услышать. — Алекс… — Мэтт почему-то усмехается. — Алекс дописывает альбом. Мы уже пробовали сыграть кое-что готовое, так с нами даже Джош Хомми связывался и упрашивал приехать на запись в его студию. — Что? — Майлз на миг забывает, о чём на самом деле хочет услышать, и таращится на Мэтта с приоткрытым ртом. — Джош Хомми? Тот самый? — Единственный и неповторимый, — кивает Мэтт будто с невозмутимым видом, но приподнятый уголок губ выдаёт, что он и сам под впечатлением. — Охренеть. Поздравляю! — Майлз салютует бокалом, и Мэтт, улыбаясь чуть шире, поднимает свой. — Спасибо. На некоторое время повисает тишина, пока Майлз не спрашивает чуть хрипло, не в силах больше выдерживать: — Так… Как там Алекс? — Он… — Мэтт с размаху опускает бокал и неопределённо поводит рукой в воздухе. — Как я и сказал. Дописывает альбом. — Но?... — Я никогда не видел, чтобы он писал так много и так… целенаправленно, что ли. Раньше он просто везде таскался со своим блокнотом и что-то понемногу записывал прямо в баре, или за сценой, или… Да что я тебе рассказываю, будто ты не знаешь. В общем, сейчас он реально по вечерам сидит в студии один и пишет. — Экспериментирует и хочет получше сконцетрироваться?... — безнадёжно предполагает Майлз, и Мэтт хмыкает. — Можно и так сказать. Как раз на Рождество показывал нам новые тексты, — Майлз выжидающе смотрит на него, но Мэтт отчего-то медлит, и приходится поторопить: — И? Мэтт закатывает глаза к потолку и негромко, размеренно декламирует — Майлз краем сознания далеко не впервые отмечает, что он хороший исполнитель, не хуже, пожалуй, самого Алекса: — Watching his exit was like falling off the ferry in the night. Майлз, он… — Мэтт запинается и беспомощно разводит руками: — Он тоже выглядит как тень. Я не могу до него достучаться — ну то есть могу, я всегда могу, но не до конца! Честно, это даже бесит. А главное, обычно в такой ситуации я бы позвонил тебе и попросил сходить с ним куда-нибудь развеяться, а сейчас... У него разбито сердце, окей? Я не могу подобрать других слов, даже если бы хотел. — Я… — Майлз обессиленно откидывается на спинку стула и прикрывает глаза, чтобы уйти от чужого взгляда — всё ещё тревожного, а не осуждающего, но от этого выносить его не легче. — Может, он всё-таки… — В той же песне была ещё одна интересная строчка, — перебивает его Мэтт. — He became laughter’s assassin shortly after he showed you what it was. Мне продолжать? Я могу продолжать — там половина альбома такая, чего стоит только… — Я понял! — выходит громче и агрессивнее, чем он намеревался, и Майлз тут же прикусывает губу, ловя удивлённый взгляд Мэтта. — Извини. Просто… да, я понял. Невысказанным в воздухе повисает но я всё ещё понятия не имею, что нам с этим делать, и Мэтт, вздохнув, наклоняется ближе через стол — его черты лица снова смягчаются. — Слушай, бывает. Ты запаниковал, от этого запаниковал Алекс, от этого ещё сильнее запаниковали вы оба. Как бы банально это ни звучало, вам нужно, ну… Поговорить? — жестом не даёт Майлзу вставить ни слова и продолжает: — С Рождеством уже поздно, но надеюсь, ты помнишь, что у него скоро день рождения? Ещё бы он не помнил — пару недель назад, вопреки всему, даже выбирал подарок: то ли на что-то надеялся, то ли ухватился за возможность притвориться на время, что между ними всё по-прежнему. Майлз молча кивает. — Мы собираемся отмечать у него дома вечером. Приходи. — А если он не хочет меня видеть? Мэтт демонстративно закатывает глаза. — Я могу поклясться своей жизнью, установкой и фотоаппаратом, что хочет, но тебя это не убедит, поэтому я заставлю его позвонить тебе и пригласить. Не обсуждается, — снова пресекает он возражение со сдержанной ухмылкой. — Слушай, обещаю, что мы не будем выталкивать вас навстречу друг другу в центр комнаты или что-то такое. Можешь стоять у стены и разговаривать только с Ником весь вечер, если угодно. — Вроде смысл был в том, чтобы мы поговорили с Алексом? — уточняет Майлз, невольно улыбаясь, и Мэтт подмигивает. — А вы не выдержите, — и возразить что-то на это сложно. Невольно от слов и деятельного участия Мэтта в самом деле становится легче — начинает вериться, что хотя бы дружбу им действительно удастся вернуть, а на большее надеяться Майлз пока не смеет. — Серьёзно, мы все просто переживаем, — говорит ему Мэтт на прощание. — Не нужно было быть гением, чтобы видеть, как хорошо вам было вместе и как… — осекается, с кривой улыбкой разводя руками. — В общем, он тебе позвонит, я гарантирую — а ты обещай, что придёшь. — Хорошо, — серьёзно кивает Майлз, и Мэтт быстро, но крепко обнимает его. — Мэтт, я… Спасибо. Тот усмехается, качая головой. — Потом поблагодаришь. Весь вечер проходит как на иголках, и когда телефон действительно подрывается звонком, а на экране высвечивается Алекс, слегка дрожат руки — вызов удаётся принять только со второй попытки. — Да? — Майлз, — выдыхает в трубку Алекс, и Майлз отстранённо радуется тому факту, что сидит и у него не могут подкоситься ноги. — Привет. — Привет. — Мэтт сказал, ты сомневаешься, что приглашён на мой день рождения, — голос Алекса, кажется, немного дрожит, но, к невероятному облегчению Майлза, не звучит так пусто и холодно, как в том переулке. Немного печально — да, но это несомненно интонации живого, знакомого, его Алекса, и с плеч сваливается гора. — Я… — мямлит Майлз в трубку. — Да, наверное, — хочет отчего-то начать извиняться, но Алекс времени не даёт — выпаливает: — Приходи, — и, помедлив, добавляет: — Пожалуйста. Непрошеным воспоминанием ударяет в голову полусонно-беззащитное не уходи, и Майлз, с трудом сглатывая комок в горле, заверяет: — Я приду. Обязательно. Прости, что не позвонил поздравить с Рождеством. — И ты меня, — вдруг хихикает Алекс, но смешок обрывается на полувздохе. — Я очень рад слышать твой голос, — почти шёпотом, почти надломленно: достаточно почти, чтобы у Майлза сжалось сердце. — Я тоже. Скоро увидимся? — Ага. Повисает пауза, и Майлз не знает, чем её заполнить, но класть трубку так скоро тоже не в силах. — Ма? — тон Алекса вдруг становится чуть позабавленным. — Да? — Надеюсь, ты не оставишь меня без подарка, — от одного факта, что Алекс, как раньше, поддразнивает его, сбивается пульс, и Майлз поспешно парирует в тон: — Вот и увидишь, — сознание вдруг решает сжалиться над ним и подкинуть воспоминание из сегодняшнего разговора, за которое он хватается, как за соломинку: — Мэтт сказал, вас пригласил в свою студию Джош Хомми. — Да! — впервые голос Алекса становится бодро-взволнованным. — Ему понравилась одна из новых песен. До сих пор не верится даже. — Поздравляю, — хочется спросить эта песня тоже была про меня, но на такое сейчас смелости, конечно, не хватит. — Спасибо, — оказывается, Майлз не утратил способность по одной интонации слышать, когда Алекс улыбается. — Ладно, мне нужно идти, — ...и когда врёт — тоже. — До встречи, — звучит почти как вопрос. — До встречи, — шёпотом, но твёрдо отзывается Майлз и не может опустить телефон ещё с полминуты после того, как связь обрывается. Сегодня он не принимает ничего перед сном — несмотря на полную неразбериху в голове, впервые за долгое время вдруг хочется что-то чувствовать.* * *
6 января 2009
Майлз малодушно надеется, что дверь откроет кто-нибудь другой, — но когда она распахивается, на пороге, конечно же, стоит Алекс, и они вцепляются друг в друга взглядами так, словно не виделись долгие годы, и все с таким трудом заготовленные слова вылетают из головы. — Привет, — удаётся выдавить из себя на выдохе. — С днём рождения. Алекс принимает из его рук немного криво, но старательно завёрнутую коробку, и на лице мелькает тень удивления — будто и правда ожидал, что Майлз заявится с пустыми руками. — Спасибо, — взгляд у него всё ещё ошалело-настороженный, но уголки губ приподнимаются. — Проходи, как раз пицца приехала пять минут назад и мы ещё не успели начать её есть. Майлз, переступив порог, обменивается с ним рукопожатием — слишком неловко и формально по сравнению с тем, как раньше без тени сомнения заключил бы в объятия, но даже от тёплого прикосновения чужих пальцев сердце начинает биться быстрее. Не без труда оторвавшись от глаз Алекса, Майлз оглядывает его с ног до головы, буквально на грани неприличия ощупывая взглядом, и невольно приоткрывает слегка рот — тот изменился, конечно, не до неузнаваемости, но контраст для пары месяцев всё равно поразительный. Он отрастил волосы ещё сильнее — мягкие кудри теперь спадают почти до плеч, и широкая прядь чёлки будто бы застенчиво прикрывает один глаз. Лицо, кажется, осунулось — а может, только выглядит так из-за новой причёски, но вот неуловимо более печальный и зрелый взгляд и манеру держаться — уже ни на что не спишешь. Алекс, опустив взгляд, возится с его подарком, разворачивая упаковку, и Майлз так засматривается на движения его пальцев, что вздрагивает от неожиданности, когда подошедший Джейми хлопает по спине. — Привет, давно не виделись. — Давно, — почти машинально эхом отзывается Майлз, пожимая руки всем по очереди. Мэтт сдавливает ладонь сильнее и дольше необходимого и, поймав его взгляд, ободряюще кивает, приподнимая уголки рта. Поблагодарить хотя бы ответной улыбкой Майлз не успевает — Алекс, наконец справившийся с упаковкой, сдержанно ахает. — Что там, что там, — наваливается ему на плечи почти с детским энтузиазмом Ник и присвистывает, когда Алекс демонстрирует, а Майлз отводит взгляд, не в силах сдержать глупую улыбку, когда Алекс переводит на него ошарашенно-благодарный взгляд. — Ты подарил мне эксклюзивное издание First Impressions of Earth со всеми синглами и автографами всех Strokes, — констатирует Алекс вслух, и Майлз краем глаза видит, как Джейми показывает ему оттопыренные большие пальцы. — Ага, — не без опаски он снова переводит взгляд на Алекса и тут же с облегчением засматривается на огонёк, появившийся в его глазах. — Чертовски, конечно, длинный альбом, но хороший. — Ещё какой, — качает головой Алекс, рассеянно ведя пальцем по автографу Касабланкаса на развороте, и добавляет почему-то так тихо, что почти теряется в одобрительном смехе Ника: — Спасибо. Майлз тяжело сглатывает, потому что эмоций в его интонации явно больше, чем заслуживает любая, даже самая невообразимо эксклюзивная, пластинка, и силится найти свой голос ответить, но не успевает — Мэтт закидывает им обоим руки на плечи и тащит за стол, на котором высится гора из четырёх коробок пиццы, окружённая запотевшими бутылками пива и колы. Они с Алексом одновременно опускаются на диван рядом друг с другом — случайно, и, пересёкшись взглядами, немедленно их отводят, но отсесть не пытаются, да и некуда — остальные уже позанимали все кресла, а надеяться, что Мэтт уступит своё самое близкое к пицце место — безнадёжно. Не выходит не отдать должное “мартышкам” — Мэтт и Джейми сразу начинают наперебой рассказывать про новый альбом, про то, как не терпится начать запись, повторяют ещё раз — в подробностях — рассказ про Джоша Хомми, пока Ник вставляет меткие комментарии разной степени ехидности, и неловкости повиснуть в воздухе не остаётся времени, и Майлз понемногу расслабляется, втягивается в разговор, и видит боковым зрением, что Алекс тоже перестаёт изображать из себя натянутую струну, всё увереннее улыбается и даже в какой-то момент, откинувшись на спинку дивана, ёрзает, двигаясь чуть ближе к нему. Но в какой-то момент, когда все события последних недель пересказаны, тосты с пожеланиями Алексу провозглашены, и даже по инициативе Джейми сыграны пара новых песен под прислонённую к стене акустическую гитару (Майлз слушает с удивляющей его самого жадностью и на краю сознания пытается придумать достойный предлог, чтобы зайти к ним в студию и послушать ещё), молчаливая пауза всё-таки затягивается, и Мэтт, конечно же, из лучших побуждений, оборачивается к нему: — Ну а у тебя что там, Майлз? Как Rascals, готовите что-то новое? Вопрос невинный и логичный до ужаса — но в горле немедленно пересыхает, когда перед глазами проносится разговор двухдневной давности, который Майлз с тех пор усиленно загонял подальше в сознание. До этого момента — даже получалось. Он медлит слишком долго и понимает это, когда в комнате становится ещё тише прежнего, а все взгляды обращаются на него. Кое-как прочищает горло и отвечает, насколько может, ровным тоном: — Мы… Нет, на самом деле не готовим, — все продолжают таращиться на него, безмолвно требуя разъяснений, и взгляд Алекса сбоку прожигает сильнее прочих. — Мы поговорили на днях… О том, что хотим делать дальше, и всё такое, и… Выяснилось, что мы хотим делать разное? — он неловко передёргивает плечами. Он сам не знает, зачем смягчает свой пересказ — нет, они не кричали и не дрались, всё прошло очень спокойно и сухо, но в его адрес прозвучало и ты не можешь просто выпасть из группы на год, а потом ожидать, что всё будет по-прежнему, и если мы будем делать то, что хочешь ты, провалимся ещё похуже, чем с этим альбомом. И главное — достойно возразить было нечего. — Вы распадаетесь? — в лоб выпаливает Ник, сверля его беспокойным взглядом, и Майлз переводит свой куда-то в стену. — Официально пока нет. Как минимум, кое-какие обязательства перед лейблом нужно закрыть, да и не решаются такие вещи за один разговор… Но, — он медлит и всё же признаётся: — да, я чувствую, что это конец, — вдруг замечает у себя в руке бутылку пива и срочно делает глоток, чтобы чем-то занять себя хоть на несколько секунд. — М-м, — задумчиво тянет Мэтт, упираясь в стол локтями. — Ну, если вы просто поняли, что слишком разные в творческом плане, это ведь нормально? Действительно лучше разойтись, чем мучиться и пытаться совместить несовместимое. — Да, да, всё так, — Майлз опускает бутылку на стол и немедленно об этом жалеет — теперь сложнее скрыть подрагивающие руки. Колеблется пару секунд, силясь придумать, как отшутиться и разрядить атмосферу, но придумать не выходит, и с губ срывается само: — Грег с Джо сказали, что я своими идеями окончательно заведу нас в тупик и что они больше не хотят на меня полагаться, особенно после того, как я свалил прохлаждаться в туре с Алексом, — он сухо усмехается, показывая пальцами в воздухе кавычки. Дословной цитатой было в медовом месяце, но в этом он не признается ни за что. — Я ответил, что в таком случае не вижу вообще смысла для себя оставаться в группе, они согласились. Вот и всё. На этот раз тишина повисает настолько тягостная, что он слышит собственное прерывистое дыхание. Негромкий голос Джейми вклинивается в неё так неожиданно, что почти заставляет вздрогнуть. — У нас всегда найдётся место для ещё одного гитариста. Да что там, примем за честь. Мэтт и Ник немедленно поддерживают это предложение одобрительными возгласами, и Алекс, стоит Майлзу на него покоситься, яростно кивает, впервые за сегодня глядя прямо в глаза без тени неловкости, и молчание разрывается окончательно — словно рушится невидимая стена, и все начинают говорить одновременно и эмоционально, сбивая с толку разум, силящийся осознать поток горячных фраз. — В какой ещё, нахрен, тупик — сказали бы они такое при мне… — Нет, правда, Майлз, мы и так считаем тебя одним из нас… — Репертуар знаешь, играть умеешь, пили вместе столько раз, что сбились со счёта, о чём тут вообще говорить? — Будь ты в моей группе, я бы тебя никогда не отпустил. И невольно накрывает воспоминаниями прошлого года — с утроенной силой, будто бы возмещая те недели, когда Майлз упорно гнал их прочь, и непонятно даже сначала, почему, пока в голове вдруг не щёлкает: сейчас, в окружении настолько безусловно принимающих его людей, он чувствует себя дома — так, как раньше удавалось только вместе с Алексом. И на контрасте с неприятным осадком непонимания и взаимных претензий, с которым он ушёл из студии несколько дней назад, это чувство накрывает слишком сильно — глаза начинает жечь. Майлз поспешно моргает и отворачивается, но подступившие слёзы остановить уже не удаётся, и он молча закрывает лицо руками, и плечи, конечно же, как нарочно вздрагивают. Остальные на миг изумлённо затихают, и тут же начинают что-то говорить наперебой ещё убеждённее, чья-то рука хлопает его по спине, другая лохматит волосы, третья коротко сжимает колено, и посреди этого хаоса — на плечо ложится знакомая ладонь, и из размывающихся в белый шум ободряющих слов удаётся чётко разобрать голос Алекса: — Ма? Ма, всё хорошо, иди сюда. Ни сил, ни желания сопротивляться у него нет — руки Алекса притягивают ближе, заключая в крепкие объятия, и Майлз прячет лицо у него на плече, почти бессознательно сжимая в пальцах край его свитера, и впервые, кажется, с окончания тура чувствует себя настолько живым, и от этого эмоции захлёстывают ещё сильнее. Он поднимает голову, едва успокоившись, крепко сжимает плечи Алекса, ловит его тёплый взгляд, в котором сейчас нет ни намёка на то, что между ними что-то произошло, глубоко вдыхает и без колебаний говорит правду, признать которую раньше отчего-то не хватило духу: — Я люблю тебя. Алекс приоткрывает рот, ошеломлённо моргая, — и в следующий миг снова притягивает к себе, накрывая губы Майлза своими, и Майлз, немедленно, почти что инстинктивно отвечая на поцелуй, растворяется в ощущениях: безошибочно знакомых, но настолько сейчас ярких, что кажется, будто испытывает их впервые. Едва они отрываются друг от друга, как Алекс крепко сжимает его ладонь и на выдохе выпаливает: — Я тебя тоже, — и они так и замирают, глядя друг другу в глаза и тяжело дыша. В реальность несколько секунд — минут? — спустя возвращает негромкое покашливание Мэтта. — Не совсем так я себе это представлял, — замечает он в потолок, — но… ура? — косится поочерёдно на Джейми и Ника, явно сдерживая улыбку, и те дружно пытаются казаться непоколебимо серьёзными. — Я… — Майлз поворачивается к ним, переплетая пальцы Алекса со своими. — Спасибо. То, что вы предложили присоединиться… Я… — он растерянно выдыхает, силясь подобрать слова. — Это очень много значит, правда. — Мы заметили, — бормочет Ник себе под нос, и Джейми шикает на него. — Но я не могу, — Майлз краем глаза замечает, что в глазах Алекса снова появляется тревога, и сжимает его руку крепче. — Я много думал, и во время тура, и потом, и особенно последние два дня… Я хочу попытать удачу в сольной карьере — не потому, что мы с вами не сыгрались бы или что-то такое, а просто… Мне кажется, подсознательно я уже довольно давно к этому шёл, а “марионетки”, — улыбается Алексу и ловит ответную улыбку, — придали мне уверенности в том, что я могу это сделать. Вот… да, — невпопад заканчивает он, поднимая взгляд, и с облегчением видит ничуть не изменившееся понимание и принятие на их лицах. Мэтт, покачав головой, поднимает свою бутылку. — За твой сольный успех. — И за то, что ты всё равно нам как брат, — добавляет Джейми, и Ник тут же вставляет: — А кому-то и больше, — и с невозмутимым видом отводит взгляд к гирлянде на окне, оставшейся с праздников. Алекс молча чокается с ним, и Майлз, пока пьёт, а потом, кажется, и следующие пару часов не отводит от него взгляд. После нескончаемых поздравлений, расспросов и подколок “мартышки” всё-таки отпускают их на второй этаж поговорить наедине с напутственными обещаниями заказать ещё больше еды за счёт Алекса, если они застрянут слишком надолго. Алекс в своей комнате распахивает окно и устраивается на подоконнике, а Майлз отчего-то нерешительно замирает на пороге, разглядывая обстановку, которую видел бесчисленное множество раз: гитара прямо поперёк кровати, разбросанные по всем горизонтальным поверхностям блокноты и отдельные листы, исписанные строчками, плакаты на стене и стройные ряды пластинок на стеллаже. Цепляется взглядом за потрёпанную фотографию, валяющуюся на тумбочке просто так, без рамки, и узнаёт кадр даже издалека и в полутьме безошибочно — Франция, первый день записи альбома в уединённой студии, хорошо заметная в косых лучах света пыль в воздухе, инструменты, за которые не терпится взяться, и смеющийся Джеймс с фотоаппаратом, настаивающий делать побольше снимков, — лет через десять поблагодарите. Майлзу хочется позвонить ему и поблагодарить прямо сейчас. — Ты чего? — Алекс озадаченно вскидывает брови и протягивает к нему руку. — Давай, поместимся. Майлз, выйдя из минутного ступора, пересекает комнату и опускается рядом с ним — тесновато, но, прижавшись друг к другу боками, действительно помещаются: кое-как разворачиваются вполоборота и замирают, глядя наружу на редкие срывающиеся снежинки и светящиеся окна вдоль всей улицы. Холодом тянет даже от закрытого окна, и Алекс каким-то образом умудряется придвинуться ещё ближе к нему для тепла, а Майлза в который раз за вечер накрывает непрошеным воспоминанием — на этот раз о ноябрьской ночи в Лос-Анджелесе. — Прости, — шепчет он, не отрывая взгляда от фонаря на противоположной стороне улицы. — Ал, прости. — Оба были хороши, — примирительно бормочет Алекс, снова нащупывая его руку, и Майлз переводит на него взгляд: в глазах ни капли осуждения — а кажется, что должно бы быть. — Нет, правда. Я тогда… сказал вообще не то, что хотел. Я должен был сказать, что люблю тебя, той ночью, и… и не смог. — Ты думаешь, я начал паниковать только после твоих слов? — Алекс качает головой и наклоняется к нему, касаясь лбом лба. — Я всю ночь тогда ломал голову, что нам делать, и как сказать тебе, что я чувствую, и как отреагируешь ты… Я тоже должен сейчас говорить прости, но… — Но? — Майлз с любопытством смотрит, как взгляд Алекса загорается пока непонятной ему искрой. — Но у меня есть идея получше. Доверяешь мне? — в голове пролетает ещё спрашиваешь, но Майлз только молча и серьёзно кивает. — Давай пообещаем, что с этого момента всегда будем говорить друг другу, что думаем и чувствуем. Я знаю — теперь точно знаю, что даже если боюсь в чём-то признаться себе, тебе я могу рассказать что угодно, и… — Да, — выдыхает Майлз, не давая даже договорить. — Да, я тоже знаю, что могу довериться тебе во всём. Алекс обхватывает его лицо ладонями и быстро, порывисто целует, и отстраняется с блестящими глазами, приподнимая уголок губ. — Клятва на мизинчиках? Майлз фыркает, растеряв серьёзный настрой, и притягивает начинающего хихикать Алекса обратно, чтобы чмокнуть в щёку. — Клятва на мизинчиках. Смеясь всё громче, они сцепляются мизинцами на несколько секунд, более-менее в унисон умудряются выпалить клянусь и понемногу снова серьёзнеют. Майлз обнимает одной рукой Алекса за талию, и тот устраивает голову у него на плече, двигаясь ближе. — Как думаешь, когда надо будет бежать вниз и мешать им разорить меня? — Думаю, минут пять ещё есть. Алекс, по-видимому, удовлетворённый ответом, вздыхает и сильнее наваливается на его плечо. Майлз рассеянно перебирает пряди его волос, снова прокручивая в голове их обещание — ту самую, кажется, гарантию, способную превратить их безумную сказку в осязаемую реальность. На всякий случай переспрашивает — хотя в глубине души в ответе уже уверен: — У нас ведь получится? Даже когда будем разъежаться по разным континентам и не видеться неделями? — Я тебя даже с луны достану, — бормочет Алекс в плечо и приподнимает голову, чтобы поймать взгляд Майлза, пока по лицу расплывается широкая искренняя улыбка. — Знаешь, что я думаю? — М? — У нас с тобой впереди ещё много лет, чтобы разобраться, как именно. Обещаю.
