Мальчик

Армин был желанным. Настолько желанным, что Жан даже долго не думал, — да и никто бы не удержался. Он не обратил внимания ни на красные после долгих слёз глаза, ни на предательскую дрожь в голосе, когда Арлерт просил взять его. А сейчас… Перед ним лежал мальчик. Не юноша и тем более не мужчина, нет — маленький мальчик. Чуть подрагивающий от холода, нагой, со смущенно сведёнными коленками и алым румянцем на щеках, с разбросанными по подушке мягкими волосами… По-детски чистый и невинный, словно жертвенный агнец, Армин будто просил, чтобы его согрели, обняли, приласкали… Всё его тело просило. Просило разрушить эту непорочность, оно хотело принадлежать Жану — и тот это чувствовал. И смотрел, как заворожённый. Скользил взглядом по молочной коже — боже, как хотелось припасть к ней губами, попробовать на вкус, прокусить и слизнуть капельку крови… Смотрел на тёмненькие сосочки, так выделяющиеся на ней, — заключить бы их во влажный плен рта, поласкать, заставить Армина выгибаться… Смотрел на тонкие ножки, что хотелось целовать, целовать, целовать… Смотрел на светлые волосы, в которые хотелось зарыться, запах которых хотелось вдыхать… О да, Жану хотелось. Хотелось нежно, ласково растлить, хотелось заставить светловолосого извиваться под собой, кричать и плакать от удовольствия… Так, чтобы он никогда не забыл, так, как никто другой бы не смог. Но… Перед Жаном лежит мальчик. Слабый, хрупкий, не до конца сформированный мальчик. — Почему, Жан? Я не тот человек? Глупый, глупый Армин. Как же ты не понимаешь? Ты слишком… Слишком невинен, делать с тобой что-то такое было бы… слишком грязно и порочно. — Знаешь, Армин… Я же люблю тебя. Я просто не хочу тебе навредить.