Новогодняя работа

В избе пахло теплом, корицей, нагретым вином и хвоей. Сруб до сих пор источал запах свежих бревен, хотя сложен был много лет назад. Очень много лет. Слишком много. В печи, в дань традиции, возведенной в центре избы, глухо гудело пламя. Снег за окном тихо стучался в стекла. Основную часть помещения занимал широкий и массивный дубовый стол, вдоль которого располагались две скамьи. Стол был завален кусочками яркой подарочной бумаги, обрывками разноцветных шнурков и грустными трупиками лопнувших воздушных шариков. Скамьи, напротив, пустовали, за исключением двух низкорослых человечков в смешных зеленых колпаках. Один из них, высунув от усердия язык, упаковывал в ярко-красную бумагу с блестками объемистую коробку с подарком. Второй схватил со стола чашку с глинтвейном, сделал обильный глоток и смачно, с выражением глубочайшего сосредоточения, рыгнул. Первый человечек взял со стола моток желтой ленты и неодобрительно покосился на второго. Тот сделал вид, что не заметил, встряхнул руками, словно пианист перед сложной партией и протянул их вперед. Воздух между ладонями задрожал, пошел маревом, стал клубиться словно дым. – Кто там следующий? – вопросил второй. Первый взял листок бумаги, близоруко сощурился, читая текст. – Таня Кошкина, восемь лет, город Волжск. – Чего хочет? – Мягкую игрушку. Второй пробурчал что-то утвердительное, пошевелил пальцами. Мгла меж его ладоней, налилась красками и разноцветными искрами. – Что-то конкретное? Первый вновь сверился с листком. – Утку. С добрыми глазами. Текучая субстанция, которая еще недавно была обычным воздухом, замерла. – Берлинг, ты серьезно? Первый человечек пожал плечами. – Тут так написано. Второй сокрушенно покачал головой. Пальцы снова пришли в движение, субстанция засветилась, завихрилась, уплотняясь, принимая форму. Берлинг отрешенно следил за тем, как брат работает с пряжей мира. Пальцы зудели, натертые бумажными лентами, глухо ныли и с трудом сгибались. Они оба устали, даже несмотря на свою волшебную сущность. Две недели напряженной работы дались очень тяжело. И пусть магия уместила их в три часа, для них с братом четырнадцать дней все равно остались четырнадцатью днями без сна и отдыха. «А ведь мы не молодеем», – вздохнул про себя Берлинг. Тем временем пряжа окончательно обрела форму, превратившись в ярко-желтую пушистую утку с мягким клювом и большими, умными, пластмассовыми глазами. Берлинг одобрительно цокнул языком. Даже нелюбимую, умаляющую (по его собственным словам) его квалификацию, работу Альфригг делал безупречно. Осталась лишь маленькая деталь. – Ты кое-что забыл, – Берлинг кивнул в сторону игрушки. Альфригг вздохнул, повел пальцами. Рядом с хвостом утки появилась бирка с указанием режима стирки, рекомендуемым возрастным порогом и непременной надписью «Made in China». Мастер-гном повертел игрушку в руках и с тоской уставился в блестящие пластмассовые глаза. – Как мы докатились до такой жизни, а, Берли? Тот возвел очи горе и застонал. – Слушай, Альфи, не начинай, ладно? Ты ныл об этом первые пятьсот лет, потом тебя вроде попустило. И вот опять. – А ты, стало быть, считаешь, что надо все забыть? – набычился Альфригг. Его брат вздохнул. – Нет, каменная твоя башка, не считаю. Но не хочу ворошить былое, чтобы не расстраивать почем зря Самого. – Самого? – фыркнул Альфригг. – Ты о Белом Боге? Брат воззрился на него как на дурачка. – Срать я хотел на Белого с верхушки Иггдрасиля, чтоб Нидхёгг обоссал его кости. Я говорю о Всеотце. – Я же просил не произносить это имя. Мастера обернулись на голос. В дверях стоял высокий мужчина с окладистой белой бородой. Он был одет в бархатный красный кафтан, такие же широкие штаны и высокие охотничьи сапоги из грубой кожи. Темно-серый, словно грозовое небо, глаз мужчины смотрел на гномов с укором, второй – стеклянный – был пустым и безжизненным. – Как идут дела? – спросил белобородый. – Заканчиваем, мастер, – отозвался Берлинг. – Сейчас вот эту упакуем и все. – Хорошо, – удовлетворенно кивнул белобородый. Достал мешок и принялся сгребать в него яркие коробки с подарками. – Мне уже скоро отправляться. Заканчивайте с этой игрушкой и несите ее сразу к саням. Он шагнул обратно к двери, но на пороге замер. Бубенцы, украшавшие отворот кафтана весело зазвенели. Обернулся, смерив братьев-гномов озорным взглядом ярко-зеленого глаза. – Кстати, Альфригг, отличная утка вышла, – сказал белобородый, после чего открыл дверь и исчез в снегопаде. – Неужели он не устал от всего… этого? – Альфригг с отвращением обвел взглядом избу, стол, разноцветный мусор и подарки. – Мы были… мы создавали великие артефакты, произведения искусства тончайшей работы! А теперь… – он со злостью сжал в пальцах утку. Берлинг покачал головой. – Ты так ни хрена и не понял, братец. Да, наша участь незавидна. Но таков был Договор, такова была цена. – Цена чего? – воскликнул Альфригг. – Жизни? Это по-твоему жизнь? – Это шанс, – спокойно возразил Берлинг. – Неужто не ясно? Всеотец всю свою жизнь искал способ уйти от Судьбы, изменить предначертанное. Он добился своего, пусть и великою ценой. Теперь нужно проявить терпение. Выдержку. Кому об этом знать, как не нам? Мы плоть от плоти земли. Кости земные – наши кости, кровь земли – наша кровь. Землю можно отравить, изранить, иссушить. Но убить ее нельзя. Альфригг снова воззрился на игрушку. На сей раз оценивающе. – Значит, теперь мы ждем следующего шанса? Ищем возможность вновь изменить судьбу? – Все верно, брат. Альфригг задумчиво постучал себя пальцем по носу. Потом темные глаза гнома расцвели озорными искорками. Он провел ладонью над мордочкой утки, сделал несколько пассов. Зрачки игрушки дрогнули, сузились, фокусируясь на гноме. – Привет, – сказала утка высоким писклявым голосом. – Ты будешь со мной дружить? – Нет, не буду, – покачал головой Альфригг. – Но скоро ты встретишься с девочкой, которая будет. – Кря, – радостно крякнула утка. – А она будет меня любить? – Конечно, – с серьезным видом заявил гном. – Наша фирма создает подарки только для хороших детей. А теперь слушай внимательно, Утя. Сейчас я покладу тебя в коробку и ты уснешь, а когда проснешься, то встретишься с девочкой Таней. И еще – слушай внимательно, Утя – если она будет с тобой хорошо обращаться, ты однажды расскажешь ей о нас. О том, кто мы такие… Кто мы на самом деле. Расскажешь зачем и главное как мы тебя создали. Ты поняла? Сделаешь, как я прошу? – Сделаю, мастер. – отозвалась утка Утя. Альфригг с довольным видом кивнул, положил игрушку в коробку. Взял подарочную бумагу и принялся заворачивать, тихо напевая себе под нос. – Зачем? – поинтересовался Берлинг. – Что это было, Альфи? Маленькая месть Белому? Альфригг довольно захихикал. – О, нет, на Белого мне, как ты говоришь, насрать с верхушки Иггдрасиля. Я бы не опустился до мелких пакостей. – Тогда зачем? Альфригг подхватил коробку с подарком, поднялся с лавки. – Что делает бога, могущественным богом, Берли? – спросил он и тут же сам ответил: – Вера. Вера людская заставляет пряжу оживать и звенеть музыкой. Вот так, рассказывая и подтверждая фактами, которые так любит современное человечество, мы возродим веру в нас. В Самого и тех, кто с Ним. Потихоньку-полегоньку, по крупице здесь, по капельке там. И, возможно, однажды придет день, когда пряжа вновь наполнит все девять миров. Берлинг одобрительно хмыкнул и поднял вверх большой палец. – Хитро, брат. Прямо скажем, в Его духе. – Так и есть, клянусь сиськами Фрейи! – расхохотался Альфригг. – Идем, отнесем наш подарочек. Мастеру пора в путь, в Мидгарде почти полночь.