auditus et tactus

Пауль ведет подушечками пальцев Шнайдеру по руке, следуя руслу выпирающей вены. У него загорелая до гречишного меда, суховатая кожа. Былой упругости уже нет, у большого пальца — глубокие морщины, а костяшки сухие, обветренные. Кисть вся изрезана натруженными сухожилиями и горными хребтами сосудов от многочасовой, многолетней даже игры за барабанами, но мысли перестать касаться Шнайдера даже не возникает. Пауля завораживают холмы и впадины вен, то, как они перекатываются под кожей и его пальцами, как получается прощупывать все неровности суставов и давить на запястную косточку, которая у Шнайдера забавно и трогательно выпирает. У него крупные ладони с соразмерно тонкими запястьями, сильные, пропорционально длинные пальцы, и Пауль еле слышно хмыкает от разницы между своей кистью и кистью Шнайдера. Это не у него маленькие ладони, это у Шнайдера большие. Чуть влажные, с глубокими длинными линиями: то ли жить будет долго, то ли слишком много и активно жестикулирует. Забавно складывая пальцы горстью. Как сейчас. Пауль поджимает уголки губ, скрывая улыбку, когда оказывается в захвате в теплой, чуть липнущей впадинке, у тонкой кожистой перепонки, с которой немедленно начинает хотеться поиграть, прихватывая ногтями. Шнайдер дергается от щекотки, но говорить не перестает. Ему нравится говорить. Нравится, когда его слушают, нравится внимание. Он не любит смотреть в глаза. Пауль не смотрит. И не сказать даже, что слушает. Шнайдер рассказывает что-то забавное, а Пауль держит его ладонь в своих руках и вертит, ощупывая, рассматривая прикосновениями, как какое-то хитромудрое изобретение, невиданный волшебный артефакт. Змейка костяшек и впадинок, гладкие ногтевые пластины аккуратного маникюра, какая-то деревянная побрякушка на упругой нитке на запястье, которую Пауль купил в местном магазинчике в качестве шутки, а Шнайдер в качестве шутки ее надел, и теперь теплые кругляши едва слышно постукивают. Будто четки, будто маленькие косточки на счетах, которые у Пауля были в детстве — с пятнами стершейся краски, изглаженные пальцами так, что не осталось даже самой малой зацепки или неровности. А у Шнайдера вот есть. Шершавый бугорок царапинки там, куда ложится ручка при письме, неглубокая впадина шрама от давным-давно прилетевшего осколка стеклянной трубки. Пауль помнит каждую линию рук Шнайдера и если бы умел рисовать — нарисовал бы, ни бросив на свою модель ни единого взгляда. Ему не нужно видеть, ему достаточно лишь ощущать. Теплую кожу или дрожание воздуха от мягкого голоса, взлетающего иногда высоким, глуповатым смехом — не важно. Экспозиция закончилась, история Шнайдера подходит к развязке и кульминации, и Пауль ощущает, как меняется чужое настроение. Шнайдер жаждет ответа, заинтересованности, и пальцами Пауль обхватывает его запястье, сжимая, надавливая туда, где вены и сухожилия легко вминаются внутрь, отзываясь размеренным горячим пульсом. Торопливый говор Шнайдера подсказывает, что ему не терпится перейти к самой забавной части: он сбивается и проглатывает окончания, желая выплеснуть все свои мысли и комментарии, которые заставили бы Пауля улыбнуться шире, и воздух дрожит сильнее, а шумное дыхание щекочет Паулю ухо. Они сидят непозволительно близко друг к другу, Пауль может ощущать теплое, твердое бедро своим, мягкий бок, костлявую, острую коленку, щекотные волоски. Его обнимает терпкий запах парфюма Шнайдера, удушая, присыпая, опускаясь тяжестью на переносицу. Хочется смахнуть его, хочется зарыться носом Шнайдеру в волосы: жестковатые и ломкие из-за пенки, едва ощутимо мягкие на кончиках и у самых корней, там, где химия не смогла их коснуться. Они щекочут и покалывают пальцы, но забавно рассыпаются в руках на отдельные прядки, и Пауль едва удерживает внутри желание коснуться коротко стриженного затылка и поскрести там Шнайдеру кожу ногтями. Или скользнуть ладонью по гладко выбритой груди, или надавить пальцем на бугорки ключиц у впадинки на шее, или потрогать Шнайдера там, где он до болезненности чувствительный, уязвимый и горячий. — Ты меня слушаешь вообще? Пауль переплетает их пальцы и чувствует зудение мышц в уголках губ. — Конечно. У тебя мокрая ладонь. И ты запыхался, пока говорил — у меня уже мурашки на шее от твоего дыхания, как у загнанной лошади. Пауль ощущает даже, как Шнайдер закатывает глаза, и улыбается уже открыто и не скрываясь. — И что было потом, когда Ульрике нашла ваши с сыновьями художества на стене, прикрытые твоим барабаном? Пальцы Шнайдера дрожат и сжимаются сильнее — на одно короткое мгновение, но Паулю этого достаточно. Лишь бы не прекращать чувствовать. Он оттягивает резинку браслета на чужом запястье, дразнясь, а затем извиняюще поглаживает кожу, которая уже не кажется усыпляюще теплой — она будоражаще раскалена. Пауль шумный. Шнайдер давно привык к громким звукам: собственная установка, взрывы и хлопки на сцене, да и бесшабашная, полная дурости молодость, когда они выступали и творили самую дикую дичь без единой защиты для слуха — все это дало свои плоды. Но Пауль шумный все равно. Он не кричит, не гогочет во весь голос, и нельзя сказать, что его голос разносится по округе сбивающей с ног ударной волной звука. Пауль говорит спокойно, даже сдержанно, тембр становится выше, когда он рассказывает что-то забавное, и опускается, делается вкрадчивым, когда Пауль седлает своего любимого конька угрожающей критики. Но Шнайдер слышит друга из любой точки комнаты, отеля, целого стадиона или шумной улицы. Мягкие интонации, идеальный говор с легким берлинским акцентом, острые и колющие жала паулевской стервозности, то и дело проскакивающие в речи — все эти маленькие маркеры, особенности откладываются ключиками и нотками, полосами шумов с пиками и пропастями, когда давление на ушах то есть, то нет. Пауль — это движение. И не важно: тащит ли он Шнайдера за руку, призывая бежать вниз по улице от толпы фанатов, или говорит. Говорит, говорит, говорит — слова врезаются в мозг, остаются там выженными по дереву линиями, сливаются с толчками крови. Говорит, как сыграть, как не сыграть, что сделать, куда пойти. Шнайдер слушает всегда. Делает ли — другой вопрос. Но слышит, да — без единой оговорки. Пауль — огонь, уютно трещащий костром в ночи, а затем с ревом пожирающий верхушки деревьев и гонящий прочь зверье — с топотом и воплями. Пауль — мягкий шелест постели, бархатный треск его любимого свитера, плюшевый шепот шарфа, который Шнайдер ему подарил на старое, давно забытое Рождество. Паулю не идет этот шарф, но он упорно его надевает. Говорит, чтобы бесконечно напоминать, какой у Шнайдера отвратительный вкус в одежде, что полностью отсутствует чувство стиля. На самом деле — зарываться в него носом и греть зябнущие руки. Пауль много говорит и мало слушает, но Шнайдер научился с этим мириться. Голос Пауля — такая же неотъемлемая его часть, как и лукавая улыбка, и ловкие руки, и любовь к красивым, дорогим побрякушкам, и миниатюрность. Шнайдер практически слышит, как Пауль недовольно скрипит песчаной бурей в ответ на «Паульхен», и улыбается, собираясь перестать подначивать друга дурацким прозвищем примерно никогда. Сильнее всего Пауль ассоциируется у Шнайдера со звуком, какая неожиданность, гитары. Слишком много в своей жизни он слушал сначала нестройное, но бойкое панковское битье по струнам, потом агрессивный, обещающий кровь и смерть росчерк звериных когтей, лишь недавно сменившийся аккуратной, истончающейся с каждым дрожанием воздуха вдумчивостью. Пауль играет реже, чем Рихард, но слишком часто — так, чтобы это видел только Шнайдер. Как сейчас. Шнайдеру не обязательно оглядываться: по легкому шуршанию, редким вздохам и едва ощутимому сопению он понимает, что Пауль сидит у окна с гитарой в руках. Ему неудобно и холодно, но через стекло льется серый берлинский свет, а Паулю лень шлепать босыми ногами к противоположной стене и щелкать выключателем. Его пальцы явно ненамеренно задевают струны, отзывающиеся ворчанием, пока он устраивает инструмент удобнее на ноге. Старая, видавшая виды акустика — Пауль редко ее достает. Только для того, чтобы поскрипеть уставшим металлом Шнайдеру назло. Или подумать о чем-то своем, играя три ноты в медленном, заунывном темпе. Пауль шумный. Не по уровню громкости, но плотностью и непрерывностью звукового потока. И в то же время удивительно тихий, когда нависаешь над ним, когда смотришь и движешься. Его пальцы играют наполненную судорогами и надрывом наслаждения мелодию у Шнайдера на шее и плечах, и едва слышные вздохи, которые Пауль скрывает до последнего, остаются где-то между их губами, повисают в воздухе: влажные и едва ощутимые. Пауль — пошлые шлепки кожи о кожу, липкий звук слюны, хриплые просьбы, угрожающие мольбы. Его голос царапается, ласкает, обнимает, и Шнайдер тонет, тонет в этом поле из звуков, оглушающих его. Они слишком яркие и их слишком много, и в конце концов он сдается им, падает, и ему почти больно, когда он бормочет, будто заведенный, одно единственное слово Паулю в ответ на всю его болтовню.