baby, it's cold outside

dean martin - baby, it's cold outside

Расчищенный каток атласно поблескивал в желтом, как растопленное сливочное масло, свете рождественских гирлянд, протянувшихся от одного киоска к другому. Киоски эти были сладенькие, точно пряничные домики, и едва ли не двадцать четыре часа в сутки продавали горячий шоколад с пастилой всем коньколюбителям, их троюродным кузенам, друзьям по переписке и декоративным собачкам в дурацких комбинезонах, похожим на заводные новогодние игрушки. Здесь все спрашивали друг друга, как поживают они и их розовощекие отпрыски с обмотанными вокруг лиц шарфами, и не переставая желали друг другу хороших праздников и светлого Рождества, оттого Зое в самом деле казалось, что она попала в один из этих нелепых телевизионных ситкомов, где все хорошо и станет еще лучше, ты только не гневи Бога, люби ближнего и смейся после каждой шутки, особенно если шутят про того прелестного малыша, что с головы до ног вымазался морковным пюре. Честно, Зоя не удивилась, что Николай так и делал. Он был само очарование, казалось, он всех тут знал, хотя на самом деле видел их впервые в жизни. – С ума сойти, шесть детей, двенадцать внуков и еще два на подходе, и все приехали на Рождество к бабуле в Гарлем, – сказал Николай, но не Зое, а Алине, которая, разодетая как Пеппи Длинныйчулок, зашнуровывала коньки с намалеванными на них мордами оленей в рождественских шапках. Она сама их нарисовала – к Зоиному разочарованию, весьма недурно, – и свои услуги вдобавок предложила им двоим, так что теперь у Николая были коньки с лисами и, натягивая их, он улыбался, словно ему было пять лет и этим днем няня разрешила ему подольше посмотреть «Лис и пес». Зоя, разумеется, от предложения отказалась: коньки с тиграми у нее, Зои Назяленской, ну какой вздор! Теперь она почему-то жалела. Даже у Морозова на черных коньках были затмения – по одному на каждом. Алина сказала Николаю: – Армия спасения в это воскресенье устраивает благотворительный концерт в гарлемской церкви. Им нужны все свободные руки, и я нас уже записала. Не благодари, я ведь знаю, что по воскресеньям из пугала ты превращаешься в принца и возвращаешься в замок, где гнусный король сдирает с тебя твою мятежную шкуру и требует твоей женитьбы на принцессе-дурнушке. – Все так, – согласился Николай. – Папуля обожает ментальное рабство. Но, душенька, пугало? В конце концов, я же не только по воскресеньям выгляжу как Ричард Гир, когда он целует свою Красотку. Ведь так, любовь моя? – обратился он уже к Зое, притянул ее к себе одной рукой и поцеловал в висок с той же нежностью, с какой по ночам прижимал к себе, шепча всякие глупости. Например, что они всегда будут вместе. Хорошая сказка, что тут скажешь. Будь Зоя десятилетней девочкой, которая читала «Фонарщика», она бы в нее поверила. – Сдается мне, Красотку без трастового фонда ты уже нашел, Эдвард Льюис. Жаль только, в этот раз обошлось без завтрака в Голливуде, – фыркнула Зоя, потому что сравнение ее задело. Она и правда была Красоткой без гроша и аристократа-пращура в родословной, чего тут греха таить. Николай глянул на нее устало – они обсуждали это сотню раз, но Зоя ничего не могла с собой поделать. Она поцеловала его в уголок губ, похлопала по груди и поднялась на ноги. Спор продолжать не хотелось. – Так что ты там говорила про благотворительный концерт? – вместо этого обратилась она к Алине, уже стоя на льду. – Юрис каждый год печет несколько дюжин булочек с корицей для приютов в Гарлеме. Так вот он не перетрудится, если замесит теста на еще один десяток. – Тот самый Юрис? У которого в подвале клуб толкинистов? – спросила Алина, а Николай буркнул: – Никакого Юриса. У него есть скверная привычка приглашать в свой подвал чужих женщин и показывать им всякое. – В следующий раз, когда он решит познакомить меня с пастрами или котятами, я, так уж и быть, позвоню в 911, – отозвалась Зоя. – Мне про него Мал рассказывал, – поделилась Алина. – Сказал, тот во время последнего боя лишил его мужского достоинства так же легко, как хлеб маслом намазать – от и до его слова. Морозов, который все это время в стороне с нездоровой педантичностью разглядывал коньки, наконец, поднял голову и почтил их своим вниманием. Николай лениво протянул: – Милая моя, если теперь это зовется мужским достоинством, сомневаюсь, что мы переживем третью мировую. – Ну конечно, ведь спасут нас только обаяние да красноречие будущего Линкольна, – хмыкнула Зоя. – Или Сталина, тут уж с какой стороны посмотреть. Николай сдавленно фыркнул: – Я всегда был за мирные переговоры и культурное мракобесие. Занимайтесь любовью, а не войной. Я знаю, вы слышали это раньше, – напел он. – Старый-добрый Леннон. Он взял Зою за руку и притянул к себе. – Кончай улыбаться так, будто только что кем-то поужинал, – укорила она. В ответ Николай затейливо пошевели бровями, как это умел он один, но ничего не сказал. Вместо этого обнял ее покрепче и закружил на льду, как в свадебном танце. Зоя почувствовала себя пойманной в ловушку теплого меда, который растекся в сердце и согрел замерзшие руки и ноги. Она прижалась к Николаю и увидела, как недалеко от них Алина, эта совершенно несуразная девчонка с тягой к благотворительности и детским полосатым гетрам, взяла ладони Александра в свои, быстро поцеловала его в губы и вытянула на лед. Морозов, у которого на лице вечно был лишь снисходительный скептицизм, вдруг улыбнулся. Подумалось, что улыбку его Зоя и видела только в обществе Старковой, которая, вообще-то, уже как год Старковой не была. Зоя потянулась к собственному безымянному пальцу, скорее по привычке, чем из необходимости. Кольца не было, ну разумеется, и с чего бы, спрашивается, ему там быть? Она, может, и была Красоткой, но она не Вивиан, а Николай не Эдвард Льюис, и они не в слащавой мелодраме, которую в День всех влюбленных крутят на ТВ. Только там можно лить слезы, утратив достоинство, фантазировать о прекрасном принце и в конце получить вымоленное колечко во святое имя любви. Зоя закрыла глаза, но уже в следующую секунду Николай обхватил ее лицо руками и заставил посмотреть на себя. И тогда он сказал, точно мысли ее прочитал: – Я не спрошу, выйдешь ли ты за меня, потому что знаю ответ. Скажи мне, дорогая, что это так, – он поцеловал ее, и еще, и еще. А Дин Мартин по радио все продолжал петь о том, как снаружи холодно...