Забвение

"Правило № 9 Нового Режима Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс: со всеми учениками, замеченными в запрещенных действиях и в пропагандировании не устоя по отношению к Новому Режиму Школы, будут проводиться воспитательные беседы". – Круцио! Тело тряпичной куклой подлетело на несколько сантиметров от поверхности дубового пола и опустилось, не подавая видимых признаков жизни. – Алекто, и что нам теперь делать с этой тушей? Ты опять замучила его до полусмерти, – произнес худой мужчина, одетый в черную, наглухо застегнутую мантию, что бесформенно висела на его теле. Резкие черты делали его лицо хищным, а выражение – постоянно хмурым. Этот человек, Амикус Кэрроу, являлся одним из приближенных Темного Лорда и по совместительству новым хогвартским учителем. – Пройдоха Лонгботтом распоясался донельзя. Пусть это послужит ему хоть каким-то уроком, – на слова мужчины отозвалась приземистая полноватая женщина, в такой же черной мантии. Ее звали Алекто Кэрроу, и она являлась родной сестрой Амикуса, что было трудно представить, если опираться лишь на их внешнюю несхожесть. – Крэбб, Нотт, оттащите этого ближе к башне Гриффиндора. Холодный приказ Амикуса был мгновенно исполнен. Винсент Крэбб и Теодор Нотт тут же подбежали к телу Невилла и начали оттаскивать его к двери выхода из кабинета. – Думаю, грязнокровные отродья подберут своего защитничка, – продолжил Амикус, обращаясь к сестре, все же довольный её действиями. – Кто у нас следующий? – обманчиво нежно произнесла Пожирательница Смерти. – Майкл Корнер. Идиот подумал, что ему сойдет с рук его геройство. – Ну что ж, сейчас мы ему объясним, что он поступил плохо. Ведите! – голос прозвучал громко и отчетливо в глухом пространстве кабинета. Поодаль стояла группа слизеринцев-старшекурсников и после этого приказа будто отмерла от состояния оцепенения. Вся атмосфера тяготила молодых людей, не все были здесь по своему желанию, не все выполняли приказы с удовольствием, не все были готовы к использованию пыток к своим же однокурсникам, но они были лишь чуть на больших правах, чем «провинившиеся ученики» и перечить не смели. Обездвиженного Петрификусом Майкла выкинули в центр комнаты так, что бы процесс был виден всем присутствующим. – Круцио! – удовольствие в голосе Кэрроу лилось мерзким потоком в уши, отравляло и убивало все надежды, говоря мученику: «Это только начало». – Амикус, дорогой, давай и нашим мальчикам предоставим возможность насладиться властью над болью человека, – улыбнулась брату Алекто и кивнула в сторону побледневших слизеринцев. Никто не хотел оказаться выбранным, никому не нужен был груз этой самой власти. Мужчина нехотя оторвался от такого желанного для него дела и начал сверлить взглядом лица молодых Пожирателей Смерти. Выискав нужного ему, он оскалился в торжествующей улыбке. «Это будет забавно». – Драко, помоги нам, пожалуйста, – «добродушный» голос позвал замершего Малфоя. Драко стоял в конце их небольшого импровизированного строя, рядом с Грегори Гойлом, и внешне казался весьма невозмутимым. Малфой был уверен, что сегодня в безопасности от внимания Кэрроу. Он так и не привык к крикам боли. Образы почти предсмертных конвульсий мучеников стояли перед глазами – стоило их лишь закрыть. Его учили этим наслаждаться, учили управлять разумами людей посредством боли пыток, а он же чувствовал лишь отвращение ко всему и всем, кто заставлял его это делать. После таких опытов он долго не мог взять в руки палочку, она отождествлялась для него с мучениями, со смертью, в такие моменты она была для него простым куском дерева, а не чем-то большим, чем-то волшебным. На несгибаемых ногах Драко вышел к все еще обездвиженному телу. Он понимал от чего к нему такое повышенное внимание со стороны Кэрроу. Тот считал себя соперником Люциуса, ему необходимо подавить, унизить, выявить слабость хотя бы одного, пусть даже младшего, из рода Малфоев. И поэтому Драко не должен показать слабину, иначе этим будут пользоваться всегда: надавливать искусными двусмысленными намеками, рубить острыми догадками, убивать прямыми предположениями. Они сломят его, и никто не поможет. – Ф-ф-фините, – голос еще не принял позицию своего хозяина быть хладнокровным и бесстрастным, и поэтому дрожал, выдавая страх. Майкл зашевелился, боль от первого Круцио Амикуса почти прошла, и он мог сдерживать слабый стон ноющего тела. – Круцио, – Драко собрал всю свою силу воли. Получалось плохо. Майкл дико кричал, каждый дюйм его кожи жгло огнем, через каждый нерв и мышцу словно проводили ток, а каждое движение отдавалось еще более мучительной болью, но эта же боль и заставляла извиваться всем телом. Мучаясь вместе с Майклом, но не физически, а эмоционально – от вида эстетически неприятного ему зрелища, – Драко сжал палочку так, что побелели пальцы. От одного только взгляда на изможденное тело к горлу подступила тошнота, во рту почувствовался привкус чего-то очень неприятного, горького. Привкус желчи. Решив, что этого достаточно для одобрения Пожирателя, следившего за каждым его движением, Драко разорвал пыточную связь с Майклом. Тело гриффиндорца подрагивало, рот беспомощно открывался и закрывался, как у издыхающей рыбы, выброшенной на сухой берег, жадно глотая спертый воздух. Глаза, полные слез и боли, невидяще уставились в потолок, почти не моргая. Сил сопротивляться уже не было, и оставалось лишь лежать на холодном полу, полностью отдаваясь на волю пыткам. – Ну, Драко, это было очень слабо. Попробуй еще разок, давай, – деланно сочувственным и подбадривающим на новые действия тоном заметил Амикус. Все происходящее его веселило. И пустые взгляды многих слизеринцев, и процесс пытки очередного «провинившегося», и, особенно, явные страх и нерешительность к действиям Драко, что читались на его выбеленном уже несдерживаемым ужасом лице. Драко поднял палочку, и, глубоко вздохнув, произнес слова ненавистного заклинания: – Круцио, – почти шепотом. Но и этого хватило, чтобы заставить лежащее перед ним тело Майкла почувствовать, будто он попал в ад. На коже, что приобрела болезненный желтоватый оттенок, проступили мелкие трещинки. Они красовались почти везде, где были видны участки кожи: в уголках губ, на шее, на щеках, на тыльных сторонах ладоней. А из них медленно появлялась кровь. Красная, мелкими рубинами стекающая по бледной коже. И стоило Драко увидеть ее, алую жидкость вид которой он никогда не мог спокойно переносить, как его замутило еще сильнее. Сильнее закружилась голова, и в нос только сейчас ударил спертый запах непроветриваемого помещения кабинета. Он сильно зажмурил глаза, настолько, что, казалось, глазные яблоки могли лопнуть от такого давления век. Майкл, лежащий у ног Драко, еле слышно застонал, как стонут умирающие в свои последние минуты жизни. Дрожащие ноги отказывались держать тело в вертикальном положении, и Драко, невольно для самого себя, завалился на бок в спасительном обмороке. – Слабак, как и его папаша, – с презрением произнес Амикус, и отвел взгляд от лежащего на полу слизеринца. – Гойл, убери отсюда своего дружка. Грегори вышел из толпы с нечитаемым выражением на лице и прошел к центру кабинета, где находились два слабо дышащих тела. Но его волновало состояние лишь одного. И он старался как мог, чтобы этого не смогли заметить. Использовав Мобиликорпус, Гойл аккуратно отлевитировал тело Драко к выходу из кабинета. Руки его не дрожали. Почти. – Ну, что ж, с этих двоих на сегодня достаточно. Кто следующий? – Это последнее, что услышал Грег перед тем, как закрыть дверь, не сдерживая облегченного вздоха и теперь уже не скрывая всего своего волнения за дорогого и так любимого человека. Наконец-то можно было без какого-либо страха приблизиться к Драко, чья бледность страшно пугала своим сходством с восковой неестественной кожей, что бывает у манекенов, обычно украшающих витрины ателье мадам Малкин. Всего за полгода Малфой ощутимо изменился, по крайней мере, внешне. Сказывалось колоссальное давление: со стороны отца, Темного Лорда, учителей-Пожирателей. Немногие могут долго противостоять сразу всему, и Драко с горем пополам входил в их число, но только до этого момента. Истощенный организм предал своего хозяина и сдался, показав Кэрроу такую долгожданную слабину. Гойл бережно поднял худое тело, кажущееся до ужаса хрупким. Пристроив голову Драко у себя на плече, он чувствовал еле ощутимое, но такое теплое дыхание. Оно касалось шеи, заставляло кровь леденеть и тут же закипать, а тело – замирать. Грег ужасно боялся своих чувств, иногда они накрывали его с головой. В такие моменты он понимал, что может совершить глупость, которая будет дорого ему стоить. Поэтому он хотел бы забыть и никогда больше не ощущать всего этого: легкую щекотку выдохов, холодок вдохов, ласку кожи мягкостью волос и отголосок их запаха. Но в противоречие своим мысленным желаниям прижимал тело еще теснее к себе, как можно ближе и крепче, пользуясь бессознательным состоянием Драко, впитывая драгоценные мгновения своей призрачной вседозволенности. Он с удивлением обнаружил, что стоит у дверей больничного крыла. «Так быстро?..» Выбрав самый длинный путь, он хотел как можно дольше продлить свое, может и не совсем правильное, но все-таки счастье, запоминая каждый его момент. Еще никогда Гойл не испытывал настолько близкого контакта к своей мечте, такой непостижимой, но желанной и загубившей все спокойствие жизни. Нужно было открыть дверь, войти, позвать мадам Помфри, но не хотелось ничего. Лишь стоять так. Драко чуть пошевелился, движение больше походило на еле заметную судорогу. Это заставило Гойла вмиг очнуться от своих глупых и никому не нужных грез. Массивная дверь удивительно легко поддалась, открываясь. Грег и не помнил, когда в последний раз бывал у Помфри. Он всегда отличался крепким здоровьем. Внутри было слишком тихо и от этого даже умиротворенно. Глазам предстали два ряда аккуратно заправленных пустующих коек, старые, все как одна похожие друг на дружку деревянные тумбы около больничных кроватей. А в дальних, противоположных стороне двери, углах – молочно-белые ширмы, что были задернуты и скрывали за собой по одной кровати от каждого из ряда. В воздухе витал сладковатый запах меда, почти выветрившейся хлорки и горьких сушеных трав, уже привычных с уроков Зельеварения. - Извините! Здесь кто-нибудь есть? Мадам Помфри? – на свое собственное удивление вежливо подал голос Гойл, разрушая тишину. Руки уже начали затекать от вынужденной неподвижности. Голова Малфоя все также покоилась у Грега на плече. Медсестра отреагировала на зов моментально. Она вышла из комнаты, видимо из апартаментов на время работы, располагавшихся слева от главной двери, поэтому ее приоткрытая дверь сначала осталась незамеченной Гойлом. Лишь на миг лицо Помфри отразило неприязнь, но, быстро справившись с неподобающим для медсестры пристрастием, “надела” профессиональное лицо. Губы ее все же были поджаты. - Мистер Гойл? – холодно обратилась Помфри. Грега на миг удивило, что женщина знает его. – Что стряслось? Это мистер Малфой у вас на руках? - Э-э-э, да… Понимаете, мы были на уроке Защиты от Темных Сил и Драко стало плохо. Он упал в обморок, - Гойл совсем забыл придумать объяснение состояния Драко. Говорить, что действительно произошло на уроке, не хотелось. Этой женщине вряд ли понравится использование Круцио на учениках, а точнее - использование его Малфоем. Грэг боялся, что Драко откажутся принять из-за этого знания. Но по снова скривившемуся лицу Помфри Гойл понял, что женщина знает, как проходят уроки у Кэрроу. - Положите его на кровать и не мешайте, - резкий приказ мог соперничать даже с приказами Амикуса. Женщина удалилась в свою комнату, тут же вернувшись, но уже с подносом разнообразных зелий в маленьких пробирках с надписями. Гойл устроился на соседней койке, стараясь сидеть как можно тише. Он не хотел, чтобы его выпроводили. Просто необходимо было удостовериться, что с Драко все в порядке. Помфри, поставив поднос на тумбу, тут же принялась плести Диагностирующие чары над телом Малфоя. Воздух чуть искрился над самой кожей слизеринца. Все пасы волшебной палочки медсестры были четки и легки, ни одного лишнего действа, всё отточено до профессионализма. - У мистера Малфоя легкое недомогание и истощение организма. Я бы попросила вас следить за его питанием и сном по возможности, раз все так запущено им самим. Думаю, эту ночь он проведет здесь, я буду следить за состоянием его восстановления. А пока необходимо, чтобы он принял зелья. Давайте, помогите мне, приподнимите его слегка. Слизеринец послушно подошел, выполняя просьбу. Очередное касание к Драко отозвалось учащенным биением сердца. - Энервейт, - негромко произнесла женщина, направляя палочку на Малфоя. Тот тут же очнулся, широко распахнув глаза. - Мистер Малфой, вы сейчас в больничном крыле. С обмороком. Вам необходимо выпить Восстанавливающее зелье. Драко повернул голову на голос, в расфокусированном взгляде проступали непонимание и растерянность. Помфри поднесла к губам Малфоя стакан, наполовину наполненный мутноватой белесой жидкостью зелья. Драко без колебаний выпил содержимое стакана и откинулся на подушку. На языке осталось горькое послевкусие. - Мистер Гойл, даю вам десять минут, и попрошу удалиться. Мистеру Малфою нужен покой и сон, - сказав это, женщина ушла в свою комнату, оставив дверь также слегка приоткрытой. - Драко, как ты? – хрипло, еле слышно спросил Гойл. В пересохшем горле образовался комок из-за вида Малфоя: болезненного и истощенного. Драко лежал на нерасправленной кровати с закрытыми глазами. Его грудь мерно двигалась в такт дыханию. Он лежал, и весь его вид давал понять, что он ничего не ответит. Что он желает остаться один и избавиться от Гойла, от воспоминаний о недавнем унижении перед Кэрроу, от воспоминаний, которые, возможно, напомнят о себе ночью во сне. Но мучиться под Круцио уже будет не Майкл, а он сам, Драко. Некое возмездие судьбы за содеянное. Или же собственного разума. - Вполне нормально, - Малфой говорил также хрипло, но уверенно и отчетливо, – я уже засыпаю, так что можешь идти. - Да, уже... – уходить совсем не хотелось и Гойл так и остался сидеть на месте. Взгляд сам потянулся к спящему расслабленному лицу, к подрагивающим ресницам, к чуть приоткрытым губам… «Уснул», - пронеслось в мыслях. Это заставило в отчаянном порыве дать волю себе, вывалить ношу хоть на мгновение и почувствовать долгожданную легкость. - Драко, ты даже не представляешь, как дорог мне, - слова сами сорвались с губ в шепоте, словно оживая сами собой. Но Грег не жалел об этом, внутри что-то так и рвалось наружу, грозясь задавить своим натиском. Слова помогли выйти этому чему-то. – И любим. Надеюсь, ты никогда не поймешь этого. Тогда ведь все будет кончено. Со мной… для меня… Я понимаю это и безумно боюсь. Но ничего не могу поделать с собой, с необъяснимой тягой к тебе, с глупыми мечтами… Возможность наконец высказаться помутнила разум. А уверенность в том, что объект любовных терзаний спит, была непоколебима. Серые глаза распахнулись в неверии и легких отголосках отвращения. Гойл в ужасе уставился на напрягшегося Драко. Малфой молчал, но Грегу казалось, что лучше бы были крики и проклятия, чем эта безмолвность. Воображение подкидывало возможные мысли, заселяющие сейчас голову Малфоя. Одна хуже другой. Страх накрыл своей гигантской волной, не давая дышать, видеть, слышать. Но лучше он, чем тут же сменившее отчаяние, понимание своей роковой ошибки. Грег четко осознал, что все испортил. Теперь не будет даже того, что раньше он смел называть дружбой. Теперь Драко возненавидит его больше чем Поттера, он будет для него ниже домового эльфа. - Иди уже, - только и произнес Малфой уставшим голосом, не отрывая взгляда от созерцания лепного, девственно чистого в своей белизне потолка. В ушах зазвенело, но окружающее снова начало принимать свои очертания. Грег послушно встал с насиженного места. Все происходило как будто не сейчас и не с ним. Ни с одним из них. Почему Малфой так спокоен? Возможный ответ: затишье перед бурей – не устроил Гойла. Он не хотел ее, он боялся этой бури, а особенно ее ожидания. Нужно было что-то сделать. Исправить. Ради себя, ради Малфоя. Неожиданная возможность выхода из этой ситуации придала сил и крохи надежды. Дрожащей рукой Грег вытащил палочку, наставляя на Драко, и прошептал одними губами заветное слово, способное спасти то, что по глупости порыва посмел разрушить: - Обливиэйт. Глаза Драко на секунду стали невидящими, словно остекленевшими. Грег напрягся, он никогда еще не использовал это заклинание и вспомнил о нем случайно, теперь неизвестно – на счастье или беду. Побочные действа при неправильном действии тоже были ему известны. Он боялся, что если сделает что-то не так, то Драко может потерять всю память. Но, по-видимому, все прошло удачно. Драко часто заморгал и выглядел чуть потерянным, оглядываясь по сторонам. Гойл, почувствовав колоссальное облегчение, быстро спрятал палочку во внутренний карман мантии. Он сумел исправить то, что казалось непоправимым. Драко, вздохнув, улегся удобнее, закрывая глаза. Уснул (дежа вю). На одеревеневших от напряжения ногах Грег направился к двери выхода. В голове роились тысячи мыслей, но смысл у них был одинаков. «Смог исправить, смог!» Теперь он просто обязан сохранить свою тайну, пряча ее еще глубже в себе, не позволяя своим чувствам лишить его Драко. Закрывая двустворчатые двери больничного крыла, он напоследок бросил взгляд на спящего Малфоя, перед тем, как те с легким стуком закрылись, делая двух слизеринцев еще более далекими друг для друга людьми. Направляясь к подземельям по тихим неживым коридорам, Гойл только тогда осознал насколько изменился Хогвартс, бывший оживленным, полным смеха и звонких голосов студентов. Сейчас же в замке витала траурная атмосфера, угрюмая, полная страха и отчаяния. Добравшись до общей комнаты мальчиков Слизерина, Гойл решил забыть все произошедшее… *** На узкой больничной кровати Эрику было неудобно, после наказания ныли мышцы, и даже мазь мадам Помфри не унимала всей боли. Парень, учащийся на третьем курсе факультета Хаффлпафф, лишь пытался скорее уснуть, чтобы забыться в лечебном сне, но ему помешали. - Извините! Здесь кто-нибудь есть? Мадам Помфри? Грубый голос показался парню абсолютно незнакомым. И лишь очевидные тревога и растерянность заставили прислушиваться и дальше. Тут же, словно в ответ, послышался звук шагов. - Мистер Гойл? – голос принадлежал мадам Помфри, - Что стряслось? Это мистер Малфой у вас на руках? Осознание присутствия слизеринцев заставило тело вмиг напрячься, словно готовясь к обороне. После начала царствования Пожирателей Смерти в Хогвартсе, обычная неприязнь к Слизерину начала сменяться страхом. - Э-э-э, да… Видите ли, мы были на уроке Защиты от Темных Сил и Драко стало плохо. Он упал в обморок. Эрик почувствовал легкое отмщение. Хоть один из ненавистных змей тоже мучается – эта мысль грела. Снова все стихло, были лишь еле слышны отголоски слов, из которых Эрик понял, что Помфри выносит диагноз Малфою. Парню хотелось бы взглянуть на больного, чтобы позлорадствовать над его видом, но мешала ширма, которой хаффлпаффца закрыла медсестра, после того, как обследовала. Эрик решил, что интересной информации далее не последует. Закрыв глаза, он попробовал уснуть. Сон начинал постепенно охватывать его, что было не мудрено: сказывались тяжелый день и не менее тяжелое наказание “профессоров”… Но тут, сквозь наступавшую дрему, до парня прокралась фраза, разбудившая его. - …и любим. Эрик раскрыл глаза, в шоке уставившись в потолок. Он не был уверен, что правильно все расслышал и слышал ли что-то вообще. - Надеюсь, ты никогда не поймешь этого. Тогда ведь все будет кончено. Со мной, для меня. Я понимаю это и безумно боюсь. Но ничего не могу поделать с собой, с необъяснимой тягой к тебе, с глупыми мечтами. Сомнений уже не осталось. Он только что стал негласным свидетелем признания в любви. Наступившая обволакивающая тишина заставляла в ожидании вслушиваться так сильно, как только мог. - Иди уже, - спокойный голос Малфоя заставил Эрика впасть в недоумение. Он ожидал совсем другого. - Обливиэйт, – произнесенное, будто на выдохе, будто и не прозвучало ничего. Тихий стук закрывшейся двери стал окончанием всего услышанного. «Это явно сенсация!» Наконец придя в себя и собравшись с мыслями, парень осознал, что ему крупно повезло оказаться сегодня именно здесь, на этой дальней кровати, за задвинутой ширмой. Теперь-то они точно смогут поквитаться со слизеринцами. Эрик мог бы все забыть, не вмешиваться в чужие тайны, будь это кто-то другой, не из Слизерина. Но это были именно они, и теперь он знает секрет, который совсем скоро станет известен всем. Эрик собирался воспользоваться своей удачей. *** Проснулся Гойл внезапно, словно от толчка. Сон, пронизывающий своей обманчивой на первый взгляд пустотой, медленно и нехотя рассеивался, как и осенний туман за стенами замка. Полумрак комнаты путал сознание. Он уже не был уверен: все еще спит или же бодрствует. Где заканчивался сон, и начиналась явь? Их границы настолько истончились, перемешиваясь друг в друге. Это заставило Гойла резко сесть в кровати. Он на всякий случай ущипнул себя за руку. Вроде уже не сон. Полог он так и не закрыл, это позволило оглядеть комнату. Крэбб на соседней кровати чуть слышно похрапывал, его неизменно раскрытые занавеси полога были открытыми и в этом раз. Кровати же Забини и Нотта тщательно задернуты зеленым балдахином с серебристым переливом. И лишь кровать Драко единственная оставалась пустой. Старые, но не потерявшие своей красоты часы, висевшие на стене над небольшим столом, заваленным учебниками и пергаментами, показывали время около трех ночи. Воспоминание о вчерашнем громким набатом неожиданно ударило по вискам. С каждым стуком страх, хлынувший по венам, все глубже закутывал в свой липкий холодный кокон. И лишь прокрутив все произошедшее в памяти, разум смилостивился над Грегом, выдавая самый главный кусочек вчерашнего вечера: невыразительное бледное лицо, палочка в чуть потной руке, тихое Обливиэйт и удушающее облегчение. Как и во всем замке, в комнате царила тишина. Гойл лег обратно, в попытке снова уснуть. Дрема уже обвивалась своими невидимыми руками вокруг его тела, легким движение призрачных пальцев, закрывая его веки, как… …Эрик все знает… Гойл тут же выпрыгнул из объятий дремы. Руки охватила дрожь. Тут он уже сомневался в своих ощущениях. Не мог ведь сон быть настолько реальным?.. Лоб покрылся испариной. Откинув тяжелое и душное, но не согревающее одеяло, Гойл босыми ногами коснулся холодного пола и мелкими шагами направился к выходу из спальни, по пути схватив свою школьную мантию и ботинки. Гостиная встретила его пустотой и тишиной. Кожаные кресла и диванчики совсем не приветливо мерцали в отсветах огня, пылающего в большом камине. Из-под накинутой Грегом мантии выглядывали серые пижамные штаны. Ноги, обутые в обувь, уже не так мерзли. Он вышел из гостиной в коридор, оглянулся, посмотрев, как проход за ним запечатывается, снова становясь неприметной каменной стеной тупика. Петляя по узким коридорам подземелий, Гойл с твердым намерением шел все проверить. Он шел к больничному крылу. Сейчас он был вымотан. Он не представлял, что будет, если его тайна окажется известной, его чувства, которые он заглушал, но о которых все равно прознали. Апатия начала зарождаться в груди, расползаясь по всему телу, затормаживая движения. Но Гойл продолжал идти. А в мыслях поселилось лишь одно желание – желание все забыть самому, наложить на себя этот самый Обливиэйт и опустошить голову. Все страхи навалились разом. Шаг. Он будет посмешищем у всей школы. Шаг. Драко возненавидит его уже бесповоротно. Шаг. Все те немногие, вроде Крэбба, Забини, Нотта отвернутся от него, однополая любовь не приветствуется среди волшебного общества. Шаг. Под удар попадет и честь Драко, некоторые только и ждут, чтобы подсидеть Слизеринского Принца и свергнуть его с импровизированного престола. Шаг. Его любовь превратят в оружие против него же. Он просто не знал, как поступит, обернись все так. Да, он боялся. Неизвестности. Последствий. Двери больничного крыла снова безропотно впустили его вовнутрь. Он ступал осторожно, как можно тише. Прошел мимо кровати Драко, тот все также спал на одеяле, но уже на боку и прижав ноги к животу. Ему было холодно, но Гойл не отважился подойти и накрыть его одеялом. Он должен остаться незамеченным. Сердце стучало через раз. Подойдя к ширме, он коснулся ее накрахмаленной ткани кончиками пальцев. Он оттягивал момент, но сам же хотел скорее со всем этим покончить. Пальцы сжались на ткани, в резком движении распахивая ширму. Звук железных колец, заскрипевших о шест гардины, прозвучал непозволительно громко. Гойл запрыгнул за занавесь, ища укрытие и прислушиваясь. Тишина. Ни приближающихся шагов мадам Помфри, ни бормотания проснувшегося Драко. Грег облегченно вздохнул и только тогда понял. Кровать пуста, аккуратно заправлена, словно ею не пользовались в ближайшем времени. Кинув взгляд на противоположный угол, с идентичной ширмой, но открытой, он увидел такую же нетронутую кровать. Гойл тяжело опустился на кровать. Напряжение отпускало, но очень медленно, чуть ли не болезненно медленно. Не оставляя после себя ничего, кроме усталости. И немного недоумения. Почему именно Эрик? Кто это вообще? Гойл напряг память. Образ этого хаффлпаффца из сна казался на удивление знакомым, он то появлялся, то ускользал в воспоминаниях… Первое испытание новых преподавателей по прибытии в состав профессоров Хогвартса. Небольшое собрание-приветствие только для слизеринцев. Самодовольные старшекурсники, польщенные вниманием старших Пожирателей, еще не ведали каким «подарком» решили наградить Кэрроу своих подопечных. Маленькое хрупкое тельце в гостиную Слизерина приволокла Алекто, кидая безвольной тушкой под отсветы камина. Всем на обозрение. Сидящие в глубоких креслах и диванах слизеринцы отражали недоумение на своих холеных лицах, которое сменилось тщательно скрываемым, но все же проступающим в напряженно сжатых губах, сведенных бровях, застывших в неподвижных масках лицах, страхе. Хриплое «Круцио!» Амикуса дало старт началу ужасного вечера для Эрика Стэнли и не ожидавших подобного старшекурсников факультета Слизерин. Каждому пришлось пустить свое, для кого-то первое в жизни, Круцио; режущее заклинание, которому тут же научила Алекто; обычный Ступефай, заклятие плети… После прошедших первых двадцати минут Эрик уже сорвал голос в крике, полном боли. Одежда его вся порвана, от желто-черного полосатого галстука остались лишь лоскуты. Но мальчик не прекращал попытки встать. Он поднимался на четвереньки, ноги сильно дрожали, и это не позволяло оттолкнуться руками от пола, так как он снова падал. И снова же заставляя себя это делать, пытаться. Спастись. - Отпустите… Отпустите, отпустите… - хриплый шепот. Беззвучный. Отчаянный. Алекто неприкрыто этим довольствовалась. В наслаждении впитывая каждый вскрик, каждый стон, каждую каплю крови, каждую слезинку. Мальчика тогда так и мучили почти до глубокой ночи, пока Пожиратели не опомнились, что тут, в школе, стоит все же быть чуточку осторожней. Они заставили его и Крэбба унести почти мертвое тело под двери больничного крыла. Этот хаффлпаффец лишь заблудившись, забрел в подземелья и попался в руки Кэрроу. Случайность, оказавшаяся поводом для жестокости. Неся тогда легкое тело, Гойл впервые почувствовал жалость. Не брезгливую или вынужденную, не наигранную и лицемерную. А тянущую в горле, граничащую с сопереживанием. Чуть горькую, отдающую нарастающим чувством вины. После, за все это время, за прошедшие несколько месяцев он больше не видел этого паренька. Возможно, тот просто держался теперь около своих однокурсников и не высовывался лишний раз, наученный страшным опытом, возможно, его забрали родители. Возможно, тогда нужно было постучаться в двери, чтобы Помфри услышала и нашла хрупкое измученное тельце, а не спешно скрыться в темноте коридора, возвращаясь к себе в подземелья. Возможно, Помфри обнаружила мальчика слишком поздно, когда он все-таки не смог выкарабкаться и не пережил стольких увечий от ран. Слишком много этих «возможно». Гойл с силой провел ладонями по лицу, сгоняя воспоминания. Но уверенность так и осталась сидеть в его груди, располагаясь, разбрасывая свои вещи и становясь постояльцем. Уверенность в том, что странное чувство вины и ставшая тягостной любовь будут мучить кошмарами, подпитываемыми неизвестностью, похлеще пыточного заклинания. Каждую ночь именно мальчик по имени Эрик будет неожиданным мучителем.