Берегу

Горький дым сигарет, попадавший в легкие, отравлял внутренности и без того отравленные и скованные болью. Холодный воздух просачивался через ткань толстовки, которая когда-то принадлежала другой, заставлял вздрагивать и приходить в реальность из вязких тяжелых мыслей, которыми была наполнена голова брюнетки. Тонкие пальцы, украшенные ссадинами и небольшими синяками, сводило судорогой. Холодно. Очень холодно быть одной. Неприятно и больно осознавать всю свою ничтожность в этом мире и никому не нужность. Настя молча глядела на вид города, открывавшийся из открытого окна своей пустой квартиры. В груди ныло и болело, глаза не успевали высыхать от влаги, постоянно накатывающихся ядовито соленных слез. Тяжелые веки опухли, просили сна и умиротворения, но не получали ни первого, ни второго в нужной мере. Настя мало спала и если спала, то плохо. Постоянно просыпалась от кошмаров, которые начали преследовать её после ухода блондинки, пленившей её сердце. В них она постоянно проживала события, постоянно видела её ледянные глаза и слышала её слова: «Я тебя больше не люблю». Петрова болела ею. Её ломало, как из-за наркотической зависимости, когда Костья ушла. Ломает до сих пор. До сих пор она зависима ею, как не старалась бы забыть, как бы не кричала в пустоту и не стонала от сорванных связок, Настя помнила каждый день, прожитый в этой квартире вместе с Костьей. Их отношения были сложными, слишком разными оказались их жизненные цели и желания. Настя хотела быть рядом, оберегать и никогда не причинять ей боли ни моральной, ни физической, но удавалось это с трудом, так как Костья, не привыкшая к заботе, постоянно отталкивала её от себя, говорила, что справится сама и без её помощи. Что плохого в том, что тебя оберегают? Ничего. Потому Настя старалась отдавать лучшее, показывать, как сильно любит и ценит её, ни смотря на все запреты. Порой было тяжело. Особенно, когда Костья могла пропасть на всю ночь, а под утро явится пьяная и агрессивная, нежелающая слушать и слышать, что говорила ей Настя. Но Петрова терпела. Ради неё она готова была терпеть. Потому что любит. За все их отношения Настя ни разу не повысила на неё голос. Ни разу не показала эмоций, что ярко бушевали в грудной клетке. Ни разу не заплакала и ни разу не показала, что ей больно, даже когда было невыносимо больно. Костья же видела только то, что Настя ей показывала. Только понимание и любовь в каре-зеленых глазах, пряча боль и обиду глубоко внутри, до куда она не могла добраться, только теплые объятия, когда той было грустно или паршиво на душе, после пьяных выходок, только мягкие и утешающие поцелуи, когда она извинялась и обещала, что больше не будет, что больше не сделает больно. Настя верила и не обижалась, не таила обид, потому что не хотела вспоминать плохое, оставленное в прошлом. Но прошлое повторялось. В последний месяц Костья поступала так почти каждую неделю, чем задевала Настю сильнее. Петрова слушала её, слушала обидные слова и не понимала, чем могла так обижать Костью. Не понимала чего может не хватать ей, часто загонялась на счет себя. Долго сидела в ванной и давала свободу копившемся эмоциям, выходившими наружу через слезы и тихие всхлипы. Настя не любила плакать. Для неё это слабость, не позволительная такой, как она. Но какая она? С Костьей она другая, совершенно не похожая на свою истинную личность, которой была до появления Купер в её жизни. У неё были связаны руки, было связано дерзкое нутро и тяжелый характер. Она была мягкой, терпеливой и влюбленной дурой, способной вынести всё. Костья била словами всегда точно, попадая в самые живые точки её души и разрушая в ней всё, что так долго строила брюнетка. Всегда говорила те слова, которые бы нанесли удар больнее, предыдущего. Но в один день она пришла совершенно трезвой. Настя была рада видеть её в здравом уме, хотя и заметила подавленный вид старшей. Костья не говорила с ней и молча сидела в гостинной, когда Настя принесла их любимый чай и конфеты. Молчала, когда Настя села рядом и укрыла её ноги пледом, а в руки подала кружку горячего напитка, согревающего изнутри. Молчала, когда Настя задавала ей вопросы и трепетно положила голову на плечо, уткнувшись носом в теплую шею. Молчала. Но когда Настя сказала о словах любви и поцеловала её в щеку, потеревшись носом об кожу, не могла больше молчать, как бы не хотелось утаить всю правду, копившуюся этот месяц, прятанную ложью и скандалами. -Насть, — пряет лицо руками и Петрова тут же поднимает голову, устремляя на неё взгляд темных глаз, пропитанных любовью, — я не могу больше. -Не можешь, что? Я не понимаю. — Вскидывает брови и продолжает смотреть, но уже с тревогой. Костья опускает руки, не поворачивается к ней, закусив внутреннюю сторону губы. -Кость? — Я не люблю тебя. -Петрова замерла. Все внутренности сжались, руки вспотели и мгновенно охладели. Костья не поднимала глаз, не смотрела в глаза той, в чьем взгляде читался страх и тревога. — У меня появилась другая. Прости. — Это розыгрыш какой-то? О чем ты говоришь? — Настя не верит, не хочет верить в услышанное. Слишком больно, слишком тяжело. -Это правда, Насть. Уже как месяц я сплю с другой. Прости. Прости, что лишила тебя счастья, прости, что врала тебе. Прости что делала больно, мне очень жаль, что я так поступала с тобой. -Выметайся. -Голос холоден. Взгляд опустошен и нет больше тепла, которое раньше согревало Костью. Купер сидит на месте и не двигается. Чего-то ждет, но не знает чего. Может прощенья, может удара. Но остаток совести просто не позволял встать и уйти, оставив её одну, наедине с собой. Петрова ждет. Терпит хруст ребер внутри, давит разбитые чувства. -Выметайся. Бегом. Костья смотрит на неё в последний раз, пытаясь услышать хоть что-нибудь. Хотя бы обидные слова или, в конце концов, получить по лицу, но не слышит и не видит ничего, кроме опущенных глаз и хладнокровного выражения лица. Встает с дивана и медленно шагает к выходу, не собирая ни вещей, ничего, что могло быть связано с ней. Уже у самой двери к ней подходит Настя с сумкой и чемоданом, собранным еще неделю назад. Костья недоумевающе смотрит на девушку, не в силах понять, когда Настя успела собрать её вещи. — Ты была готова? — Спрашивает неуверенно и со страхом. Аккуратно перенимает чемодан в свою руку и наблюдает за младшей, стоявшей рядом. -Кто она? -Игнорируя её вопрос, спрашивает Петрова и отдает сумку. -Я не хочу, чтобы тебе было больно. -Мне уже больно. Так, кто она? — Смотрит на блондинку, что колебалась в ответе. -Бэлла. — Последний удар по Насте оказался смертельным. Их общая подруга оказалась новой пассией Костьи. Чувствует, как в голове начинает пульсировать, а ледянные ладони взмокли. -Отлично. Пока, Кас. Удачи тебе. — Не дожидаясь ухода, уходит первой, оставляя Костью на пороге. Блондинка не стоит долго и когда Петрова слышит хлопок стальной двери, падает на пол. Колени подкосились моментально, а все то, что копилось эти пятнадцать смертельных минут, начало выливаться наружу. Плачет громко и навзрыд, не стесняясь себя. В груди саднит и кажется, что легкие вот-вот разорвутся на части от осколков сердца, впивающихся в них резко и больно, режа острием лезвия. Бьет об пол, кричит до сорванного голоса и боли в голове, пускает окровавленные и сбитые пальцы в волосы, сжимая их с огромной силой. Пытается приглушить моральную боль физически, но не выходит. Слишком трудно, слишком больно. Прошло три месяца с их последней встречи. Настя не забыла. Она помнит все, что связано с Костьей. До сих плачет ночами в подушку и подолгу засиживается в ванной, вспоминая боль, причененную ей однажды. Купер забыла. Ей хорошо. Она любит, веселится и живет в своё удовольствие, позабыв о Насте, как о надоевшей игрушке. А Настя бергла. Берегла её внутри своей разбитой души, как бы не было обидно. Она изменила себя в корне. Изменила в себе все. Она ценила то, что потеряла. Но уже не вернешься в прошлое и не изменишь его, а жить настоящим получалось паршиво и невыносимо. Каждый день тонуть в акоголе, курить до тошноты и головокружения. Она сломана. Сломана изнутри совершенно, там нет ничего живого. Все отравлено и изранено до огромных кровавых ран и темных гематом. Давно докуренная сигарета тлела в пепельнице, стоявшей близ ванной, наполненной водой. Настя сидела долго. Слушала собственное дыхание, с болью вырывающееся из легких, пропитанных никотином. Слушала своё медленное сердцебиение, бьющее набатом в ушах. Берет телефон и отчаянно ищет номер, так и не стертый из списка других. Нажимает вызов и сжимает трубку, поднося её к уху. Потянулись длинные гудки. В другой руке горсть всеразличных таблеток, которые только были в её аптечке. Внимательно смотрит на них и подносит ко рту, решаясь на последний шаг. Закидывает все стопку и морщится от горечи, попавшей на язык. Глотает и давится, все просится наружу, но подавляет и запивает водой. Жмурится, откидывая тяжелую голову назад, и слышит голос, который так пыталась забыть. -Привет. — Хрипит и улыбается, чувствуя, как по лицу катятся горячие слезы. -Настя? Привет, что-то случилось? -Да. Я просто хотела сказать тебе, что люблю тебя. Слышишь? -Да, слышу, что у тебя с голосом? -Я не могу больше. Не могу без тебя. -Шумно вздыхает, когда ощущает сладкое послевкусие во рту. -Я не хочу больше… -Настя? Почему ты так разговариваешь, что с тобой? Настя? Настя?! -Кас, не знаю, кто за нас все решил. Но прости, что я лишала тебя счастья, — во рту вяжет, а тяжелые набухшие веки начинают медленно опускаться, — счастье ведь было так близко, но мы ценим, только когда теряем. — Улыбается и горячие слезы, кажутся пыткой, обжигая обостренную чувствительность, даже давно остывшая вода кажется горячей. — Кас, прости меня. -Настя, ты дома? Я приеду, я сейчас приеду, только не твори ничего, слышишь? -Не успеешь. Слишком поздно, Кас. — Начинает видеть галлюцинации и не чувствует больше ничего, кроме холодной трубки у уха и слабости в руках. Улыбается, когда осознает, что начинает терять сознание. -Я люблю тебя. Прости… — Рука ослабевает и трубка падает на кафель, но Настя все еще краем уха слышит голос Костьи, старавшейся дозваться её. Перед глазами мелькает, плывет, порой видится Костья, её татуированные руки сжимающие Настины ладони, лицо, улыбающееся и светлое. А потом пустота. Ничего больше. Ни голоса, так отчаянно кричавшей в трубку Костьи, ни хрипа собственного дыхания, ни горячих слез. Пустота.