Молчание - самый верный ответ

В той матово-белой пустынной комнате нет совершенно ничего, кроме небольшого столика и стула. По крайней мере, так её в данный момент видит Томура, пусто смотрящий перед собой сквозь прозрачную стену, в попытках зацепиться за что-нибудь карминовым взглядом, чтобы хоть немного отвлечься от проклятущей белизны и ежедневного однообразия, уже настолько надоевшего за столько минут, часов, дней пребывания здесь. Хочется взвыть от пустоты и одиночества, лишь бы прервать глухую тишину, накрепко засевшую в ушах. Хочется подлететь к стене и разбить об неё костяшку, колено, голову. Неважно, что, лишь бы только добавить чуть-чуть красок в это царство невыносимо белой коробки, где и стены, и полы, и потолки имеют всё один и тот же режущий глаза цвет. С изуродованных губ неожиданно срывается пронзительный загнанный вопль, несколько секунд попрыгавший эхом, метаясь в маленьком помещении, но довольно быстро затихший. Томура, насколько позволяют фиксаторы, разворачивается в сторону, глядя под самый потолок прямо в камеру. Он прекрасно знает, что его слышат, что его видят сейчас, высматривая каждое его движение, поэтому отчего-то, сам не зная точно, почему, заливается припадком дикого сумасшедшего смеха, вскоре затонувшего в новом крике, в этот раз вызванным резкой болью. В фиксаторы на стуле вмонтированы электроды, готовые среагировать в любой момент, когда надсмотрщики посчитают это необходимым или же попросту решат слегка поозорничать. Парень, поборов ставшую уже привычным явлением тошноту и пульсацию в глазных яблоках, окидывается обратно на спинку стула. Неудивительно, что многие заключённые здесь сходят с ума. Появись только такая возможность, он бы с радостью разукрасил стены своей камеры в кроваво-красный, только бы не видеть, каждый раз открывая глаза, это тошнотворное и гадкое отсутствие цветов. Белый ведь, по факту, и цветом-то назвать можно с маленькой, но всё же с натяжкой. Но, к сожалению, подобной возможности у Шигараки нет от слова совсем. Крепкие, нервущиеся бинты уже настолько плотно стянули ладони, настолько деформировали пальцы, стали настолько привычным атрибутом, что он уже и не делает наивных тщетных попыток освободить свои руки, уже прекрасно зная, что это только сильнее навредит измученный мышцам и вечно кровоточащим от постоянного трения запястьям. Единственное, к чему он всё никак не может привыкнуть, пусть и сталкивался с этим уже десятки раз, так это к смирительной рубахе, плотным полотном прижимающей руки к телу. Гадко, неприятно, тесно, унизительно, но таков протокол проведения посещений в самой защищённой и охраняемой тюрьме Японии — заключённый обязательно должен быть в смирительной рубашке. В соседней комнате, отделённой стеклом, наконец-то, загораются несколько люминесцентных потолочных ламп, обжегших ярким светом алые радужки, вынуждая его зажмурить глаза из-за возникшей болезненной рези в них, — верный знак того, что визитёр уже на этаже. Теперь остаётся только отсчитать про себя двадцать неимоверно долгих секунд, дверь отворится, помещение разбавится живым пятном цвета, начнётся ещё один бессмысленный разговор, который в очередной раз не принесёт ничего полезного никому из его участников. Хотя Шигараки довольно правдиво признаёт, что без этих самых пустых и бесполезных посиделок, он бы давно уже спятил в проклятых четырёх стенах, на постоянно основе окружающих его. Пять секунд. Десять секунд. Пятнадцать секунд. Двадцать секунд. Двадцать пять секунд. В этот раз дольше. Дверь неспешно распахивается, и в неё, получив на ходу привычное предупреждение охранника об ограниченности времени, проходит невысокий юноша лет шестнадцати в форме старшей школы UA и с неопрятными изумрудными кудрями.  — Изуку-ку-у-ун, — наигранно слащаво тянет Томура, склоняя вбок голову и растягивая губы в широкой ухмылке, — только по твоим визитам я и ориентируюсь в днях недели. Как мило, что Всемогущий заботится о своей шавке и посылает её за костью в свободное от уроков время. Неужели, на полном серьёзе героя из тебя состряпать решил? Мидория напрочь игнорирует это приветствие и только, одарив собеседника хмурым взглядом, опускается на стул.  — Ни о ком из членов Альянса новых вестей, можно сказать, нет. В одном из пригородов Токио было совершено убийство: кондуктор одного из междугородних поездов скончался он большой кровопотери прямо перед началом смены. Многие герои думают, что это дело рук Химико Тоги — похоже, она пытается сбежать, но по её возможным следам и предполагаемым пристанищам уже направлены патрули. Остальные пока нигде не засветились. В геройском обществе тоже за эту неделю не произошло никаких изменений. Вот и все новости. — Отсутствие новостей — тоже новость, причём, хорошая, — низкие задорные нотки в голосе отчётливо выдают приподнятое настроение парня, однако Изуку это только весьма неприятно поражает. — Любые новости хороши, когда сидишь круглые сутки в четырёх стенах и понятия не имеешь, что творится за их пределами. Мидория выдерживает не больше минуты под пронзительным красным взглядом, после чего устало выдыхает и протирает невыспавшееся лицо руками.  — Томура, я всегда выполняю свое обещание. Ты хочешь получать известия из внешнего мира о злодеях и о героях, и я их тебе доставляю, если они, конечно, есть. Значит, и ты выполняй своё — ты обещал говорить.  — Да чёрта с два, — с неестественной весёлостью усмехается Шигараки.  — Не будешь, значит, — тонкие пальцы, местами изуродованные необузданной новой причудой, медленно соскальзывают с веснушчатых щёк и глубоко зарываются в изумрудные кудри, крепко сжимая их между пальцами. — Тогда для чего всё это? Ты отказываешься разговаривать со следователями, с Всемогущим и другими героями, со всеми, кроме меня. Чего ты хочешь этим добиться? Я уже битую сотню раз говорил, что давно определился со своей позицией и считаю её правильной, так зачем ты хочешь в лишний раз мозолить себе глаза?  — Потому что допрос от тебя — это сплошное удовольствие, — заключённый срывается на короткий смешок, истеричный и ненормальный. — Знаешь ли ты, Изуку-кун, что творят твои любимые герои в здешних допросных? — парень, насколько позволяет спинка стула, отклоняется назад, но свободный ворот смирительной рубашки, закреплённой ремнями, не двигается с места, при этом оголяя мужские ключицы и часть груди, где красуются крупные тёмные пятна, слишком отчётливо заметные на бледной, как полотно, коже, происхождение которых Мидория на глаз определить не может, но мысли его колеблются между обыкновенными синяками и следами, оставленными электрошокером. — И это только цветочки. Посмотри, что делают те, кого ты обожаешь, превозносишь, те, кто пропагандирую гуманизм, кто утверждает, что все мы равны. Да, твои любимые герои. Одних людей они спасают, а других — истязают в камерах до полусмерти, но, тем не менее, продолжают быть любимыми и уважаемыми, а все их выходки списывают на чёртово правосудие и якобы справедливость. Как тебе такое? Всё ещё уверен в своём выборе? Единственная причина, по которой я всё ещё терплю твои долбаные визиты — это то, что эти чёртовы десять минут в неделю, пока ты сидишь передо мной с тупым лицом и задаёшь вопросы, как на премилой беседе, меня не точно не потащат в пыточную, и я могу побыть в безопасности. Очень приятное чувство, на самом деле. Изуку долго и пристально смотрит сначала на пятна на чужом теле, затем на испорченное шрамами и болезнью лицо, которое уже полностью растеряло свой приподнятый настрой и стало привычно холодным, скрывающим в омуте алых глаз яркие искорки лютой злости.  — Я совершенно не одобряю такие методы, ни один человек не должен причинять боль другому ни при каких условиях. Мне очень жаль, что тебе и остальным заключённым приходится проходить через это, но, пока я сам не стану героем, я ничего не смогу с этим поделать. Но можешь ты. Расскажи всё, что они от тебя хотят, и пытки прекратятся. Томура, откинув голову назад, снова заливается смехом, в этот раз вызванным совсем не поразительной для сложившейся ситуацией весёлостью. Мидория бросает короткий взгляд на одну из камер, направленных прямо на стол для посетителей, а затем с брезгливостью косится на истерично хохочущего злодея. Однако ни надсмотрщикам, наблюдающим данную картину через мониторы, ни Шигараки, ни Всемогущему и группе охранников, находящимися через дверь от происходящего, не известно, что же на самом деле творится в душе студента UA.  — Томура, расскажи наконец, куда сбежал Все-за-Одного? Где он теперь скрывается? Что собирается делать дальше? — настойчиво, с нажимом спрашивает он, хотя мысленно умоляет его молчать. Молчать, не проронив ни слова. Молчать под пытками, молчать под допросами, молчать во время их ненавистных, но желанных для обоих бесед. Он понимает, что это до ужаса эгоистично, но продолжает безмолвно молить его об этом, ненавидя себя за свои требования. — Расскажи, и тебя оставят в покое. Ты будешь в постоянной безопасности, как сам того и хочешь.  — Нет. Скажи-ка, Изуку-кун, я же могу также спросить у тебя кое-что? — парень неожиданное резко, будто по щелчку выключателя, перестаёт смеяться. — Не молчи, сука!  — Да, конечно. Спрашивай.  — Ну так вот, Изуку, бедный, несчастный ты мальчишка, которого столько лет насильно удерживали в Альянсе злодеев, но потом по счастливому везению спасли герои, когда накрывали наше убежище, и даже взяли под своё крыло… — Томура смотрит на собеседника с непередаваемой злостью. — Я хочу знать лишь одно: ты предал нас или не был на нашей стороне с самого начала? Хоть убейте, а я не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь удерживал тебя в логове Альянса, да и пришёл ты к нам вроде по собственной воле. Ты уже тогда был нашим врагом или решил переметнуться позже, когда герои окончательно поджарили нам хвосты? Решил выбрать победившую сторону, да? — злодей не выдерживает и срывается на пронзительный крик. — Или всё это время ты просто играл роль, которую тебе всучили герои?! Всё просто игра?! Всё это было ложью?! Твоя верность Учителю, твои попытки улучшить наше положение, твои идеалы, наша с тобой дружба и всё то, что последовало за ней… Всё это было ложью, чёрт возьми?! Мидория не роняет ни слова. Молчание сейчас будет самым верным и правильным ответом. Только молчание сейчас способно избавить их обоих от ненужной лжи и новой боли, но и при этом разжечь тлен предыдущей, ни на минуту не утихающей в их сердцах всё это время.  — Молчишь, подонок?! — парень дёргается всем телом на стуле, будто порываясь подняться, но тут же, вскрикнув, вжимается в него обратно. Изуку непроизвольно подскакивает и вжимается в крепкое пуленепробиваемое стекло, наблюдая, как злодей, согнувшись пополам, корчится от боли, и слыша трещание электричества, которое вскоре прекращается. Шигараки, какое-то время переводя дыхание, кое-как выпрямляется. Когда он снова начинает говорить, голос его звучит хрипло и изнеможенно. — В таком случае, я тоже ничего не скажу. Изуку вжимается дрожащими ладонями в стекло, чувствуя его ледовый холод, который не пойдёт ни в какое сравнение с тем холодом, который он чувствует у себя внутри. Томура, обреченный медленно и постепенно сходить с ума взаперти и терпеть непрекращающиеся пытки, смотрит на него с настоящей ненавистью, которая будто бы навылет пронзает его, потому что он, пожалуй, единственный на свете, видит, что за ней по-настоящему скрывается. Боль. Боль от подлого неожиданного предательства и боль от разбитого сердца. Мидория знает, что вся она, та боль, что гложет пленного злодея, — целиком и полностью эхо его вины. Прекрасно, знает и мучается от этого сам, мечтая подарить ему благословенное утешение и успокоение, пусть даже это и будет стоить им обоим всего… Он не может позволить себе уйти раньше времени, поэтому продолжает там стоять и наблюдать, как иссушенные губы Шигараки судорожно приоткрываются для тяжкого вдоха, как алый омут прожигает его лютой ненавистью. Не может позволить себе уйти, ведь знает, что следующая возможность снова увидеть Томуру будет только через неделю. Как бы тяжело им обоим не давались посещения, Изуку в силу собственного эгоизма не может их прекратить, пусть каждый раз и серьёзно рискует. И за это сам ненавидит себя.  — Уверен, что не будешь сегодня говорить? — в последний раз спрашивает Мидория, хоть прекрасно знает, что Томура ни за что не сдаст Альянс злодеев. Он абсолютно уверен в этом, поэтому и не боится оставлять его одного здесь. Сухое, не разбавленное ни единым звуком, молчание. Самый верный ответ. Изуку так и стоит в полной тишине, пока в комнату не заглядывает охранник, сообщая, что время посещения подошло к концу. Только тогда он разворачивается и, не прощаясь, медленно плетётся к выходу, где к нему тут же бросается Яги Тошинори — тот, благодаря которому, ему позволено приходить сюда так часто.  — Он сказал что-нибудь в этот раз? — взволнованно спрашивает Всемогущий.  — Нет, совсем ничего, — качает головой студент. — Но у меня только что появилась идея. Пожалуйста, пока мы с вами здесь, сделайте так, чтобы с сегодняшнего дня к нему перестали применять насилие в любом виде и допросы. Тогда он успокоится, почувствует себя в безопасности и со временем начнёт мне что-нибудь рассказывать.  — Хорошо, я постараюсь всё устроить, если ты уверен, что это сработает. Прости, Мидория-кун, — голубой взгляд, ярко горящий на худом болезненной лице, обрамлённом сухими блондинистыми волосами, внимательно скользит по веснушчатому подопечному, — мне очень жаль, что ты узнал о рукоприкладстве. Тебе ведь и так тяжело видеться с этим злодеем после всего, что тебе пришлось пережить…  — Всё в порядке. Я же и сам понимаю, насколько нам важно получить от него информацию, — серьёзно говорит в ответ Изуку, идя по коридору следом за наставником, который и понятия не имеет, кого же пригрел себе в ученики. — Если вы думаете, что я могу испытывать к этому человеку жалость после всего, то вы ошибаетесь. Теперь, когда благодаря вам я увидел свет, я понимаю, что его место здесь, в тюрьме, как и каждого злодея. «Потерпи, Томура, потерпи ещё совсем немного… Уже скоро нас не будет разделять то чёртово стекло». Всемогущий идёт впереди него так, что Мидория шагает прямо за ним. Пара охранников, сопровождающая их, плетётся где-то сзади. Никто из них так и не видит улыбку юного злодея, ведь предназначена она не для них.