А мы живем, а нам с тобою повезло

1

Тобирама любил отца. Матерый вояка, Сенджу Буцума был человеком умным и осторожным. Он воспитал своих детей сноровистыми, крепкими и рассудительными. С присущей ему честностью он объяснил им, кто они такие, что им делать и к чему стремиться. Строгий и скупой на ласку, он прежде всего хотел, чтобы они жили и сражались, а не искал у них понимания и теплоты. И все же Тобирама любил его — как люди любят кормящих и защищающих их богов. Два толчка в грудь: один легкий, похожий на приветствие, второй — грубее, нарочитее. Тобирама пошатнулся, но устоял. Тогда отец с силой ткнул его кулаком под ключицу, где тотчас занялась колкая боль. Тобирама повел плечом, прогоняя ее. Отец брезгливо поморщился и обрушил на него еще с пяток ударов — на одном дыхании. Он словно угли раздувал в догоревшем костре, и те расцветали жаром — болью — все ярче и ярче. Тобирама отставил ногу назад, чтобы придать себе устойчивости, глубоко вдохнул — и охнул, когда кулак отца врезался ему в скулу. Буцума бил своих детей редко. Никогда — долго. Затрещины-другой всегда хватало, чтобы усмирить распоясавшихся юнцов, и потому отцовские наказания не бывали суровыми. То ли дело его уроки! Клановым техникам, обращению с оружием и навыкам рукопашного боя Буцума обучал сыновей сам. Поблажек он им не давал, и после, как правило, на них не найти было живого места, но воодушевление от общения с отцом всегда затмевало боль. Он наставлял их, делился опытом, смотрел внимательно и изредка хвалил. Чего еще было желать мальчишкам? Впрочем, мальчишкой Тобирама больше не был. Он выпрямился, посмотрел отцу в лицо: в темных глазах плескалось разочарование. Тобирама знал, в чем его причина. Он видел себя со стороны: существо, внутри у которого, смешавшись, гнили тоска, горечь, зависть и злоба. Не человек — зверь с затравленным взглядом. Не создал семьи, не завел друзей. Тенью ходил за Хаширамой, воображая, будто нужен ему — богу, живущему среди людей. Был одержим Учихой — самым ненавистным Буцуме представителем этого проклятого клана. Тем, кто послужил причиной нешуточной размолвки между ним и Хаширамой. До самой смерти Буцума не забыл сыну пары слов, которые тот нацарапал на гладком камушке, исцелованном рекой. Тобирама не прочел во взгляде, устремленном на него, ничего, кроме разочарования, потому что не испытывал ничего, кроме разочарования — в самом себе. «Ты жалок». Следующий удар пришелся в челюсть. Зубы царапнули щеку изнутри. До крови. Хорошо. — Нечего ухмыляться, — раздалось над ухом. Тобирама скривился. Голос Буцумы — каким он его помнил — был слишком уж похож на его собственный. Разговоры портили впечатление от подобных встреч, и Тобирама их избегал. — Отец… — прошептал он, глядя себе под ноги. Была у теневых клонов особенность, со своим отношением к которой Тобирама никак не мог определиться. Ничем не отличимые от своего создателя, они всегда вели себя предсказуемо — так же, как он сам повел бы себя. И все же они были — кем-то другим. Тем, кого видишь со стороны. Тем, чьи мысли сокрыты. Тем, в чьей голове что-то варится — и ты не знаешь что, как не знаешь, о чем и сам будешь думать через день, через час, через минуту. В битве это не имело значения, но Тобирама учился жить чем-то помимо битв. Сочетание техник теневого клонирования и перевоплощения позволяло представить, будто рядом и правда другой человек. Узнать, что у него на уме, было нельзя, — это и питало иллюзию, и грозило ее разрушить. Тобирама, к примеру, не смог бы и дальше притворяться, будто имеет дело с отцом, если клон еще хоть раз открыл бы рот. Он надеялся, что тот и сам понимает, что к чему, но — не был в этом уверен. «Молчи!» — взмолился он про себя, пусть и знал, что клон не прочтет его мыслей. Тот вздохнул. Тобирама поднял взгляд, чтобы посмотреть на него, — и был наказан тычком в солнечное сплетение. Захрипел, съежился в попытке прикрыть живот — и получил удар по голове. Затылок вспыхнул горячей болью, и Тобирама рухнул на колени, выставив руки перед собой, чтобы не упасть ничком. Земля была сухой и твердой, и он зашипел, ссадив кожу на ладонях. Краем глаза Тобирама видел отца. Тот поднял ногу, уперся подошвой сандалии ему в ребра и чуть надавил, заставив качнуться. Тобирама затаился. Он не боялся боли. Почти предвкушал ее. Он хотел, чтобы все в нем прогорело: раскалилось докрасна, окутало его нестерпимым жаром — и обернулось пеплом, бесцветным и невесомым. Отец с силой толкнул Тобираму, и тот повалился на бок и ушиб плечо. Со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. В ту же минуту крепкие пинки один за другим посыпались на него. Отец бил не глядя и все больше — по рукам, которыми Тобирама силился защититься. Впрочем, пару раз увесистая ступня врубилась-таки ему под ребра, вынудив тихо вскрикнуть. Все посторонние мысли улетучились, как их и не было. В конце концов отец заскучал, склонился над Тобирамой и принялся нещадно колотить его по спине, будто отбивая затейливый ритм. Боль разрасталась, ее очаги, разгораясь на месте ударов, поглощали друг друга, сливались воедино. Тобирама потерял счет времени. В голове, на сердце, внизу живота — везде было пусто, и только языки пламени лизали изнутри полую оболочку. Когда отец толкнул Тобираму в плечо, чтобы опрокинуть на спину, тот понял, что успел зажмуриться, — и распахнул глаза. Неба у них над головами не было видно из-за густой зеленой листвы, пропускающей солнечный свет, словно кружево. Тобирама выдохнул. Голова шла кругом от какого-то неясного, жуткого, сладостного чувства. Казалось, если отец ударит его еще хоть раз, он развеется как дым. Его просто не станет. Что бы ни происходило с клонами, стоило им исчезнуть, как в памяти их создателя всплывало все, что они видели, слышали и думали. В этом калейдоскопе Тобирама всегда выделял одно переживание — хрупкую безмятежность, которая наступала за миг до того, как клон обращался пушистым облачком. Не трепет перед небытием, знакомый ему самому. Покой, которого он не мог постичь, как ни пытался, ведь какими бы воспоминаниями ни наградили его клоны, их опыт принадлежал ему лишь отчасти. Отец сомкнул руки у Тобирамы на шее, и тот посмотрел ему в лицо. Буцума был еще довольно молод, когда его убили. Тобирама не понимал этого тогда, но теперь разница в возрасте между ними с отцом уменьшилась и стало очевидно, что тот не был стариком, пусть и пережил многих своих ровесников. Седина едва коснулась густых волос, в уголках глаз только-только появились лучики первых морщин. Тобирама взгляда не мог отвести от его лица, но тут раздался глухой хлопок — и оно пропало, оставив после себя лишь клубы дыма. Цепких пальцев, стиснувших горло, не стало. Тобирама шумно вдохнул и закашлялся. Теневой клон не способен убить своего создателя. Попытка приведет лишь к тому, что техника прервется сама по себе. Тобирама ничуть не удивился, когда обнаружил, что это так. И не расстроился: намерения покончить с собой у него не было. Он не поступил бы так с Хаширамой. Бог или нет, тот выбрал путь, по которому нельзя было пройти в одиночку, и родной брат стал первым среди тех, кто искренне поверил в него и его мечты. Его самоубийство стало бы предательством. Да и не хотел он умирать! Лежа на спине, Тобирама вытянулся во весь рост и раскинул руки в стороны. Пахло пряной свежестью зелени и землей, нагретой солнцем. Во рту было солоно от крови. Тобирама коснулся ноющей скулы и прикрыл глаза. Он помнил, как вздрогнул от удара, — и помнил, как нанес его. Все это он скомкал и выбросил, как испещренную ошибочными расчетами бумагу. Важна была только боль. Она опустошала, очищала, утешала. Убаюкивала сердитый голос у него в голове, который повторял: «Ты жалок. Ты не нужен. Тебя нельзя любить». Тобирама не слышал ничего, кроме шелеста листвы над головой, птичьих трелей, стрекота насекомых в траве и собственного дыхания. Он аккуратно ощупал шею: кожа была горячей, и ее саднило. Стоило привести себя в порядок. Заметив кровоподтеки на шее у брата, Хаширама встревожился бы, а это было ни к чему. У него и без того хватало забот. К счастью, еще подростком Тобирама освоил простые исцеляющие техники, которые теперь помогали ему хранить свои срывы в тайне от брата. От клана. От союзников. Ото всех, кто полагался на него, на его здравомыслие. Вообще ото всех, кроме одного человека — того, кто не задал ни единого вопроса, впервые увидев уродливые темные отметины, которые Тобирама скрывал под одеждой, чтобы время от времени грубым прикосновением утолять свою жажду — боли. «Ему плевать». И пусть. Тобирама закрыл глаза и сосредоточил чакру в ладони.

2

Сегодняшнее свидание было последним. Луна переродилась, с тем чтобы уже завтра просиять белозубой улыбкой в лучах заката. Согласно лунно-солнечному календарю, по которому Учихи издревле вели счет времени, один месяц сменял другой. Наступала пора взглянуть на себя со стороны, оценить свои поступки и принять решение, что делать дальше. Перво-наперво стоило вернуть Тобираме кунай, ручку которого украшала похожая на жука метка. Мадара держал его при себе, и он служил Тобираме своего рода дверью к нему в спальню. Тот приходил — пустота расступалась перед ним, ероша ему волосы легким ветерком, — и они трахались, после чего Мадара прогонял его. Каждый раз — с концами. С этим его меченым кунаем. «Это мне больше не нужно». (Как-то в ответ прозвучало: «Мы оба знаем, что ты все равно потребуешь его назад», — и Мадара просто швырнул его, целясь Тобираме в голову. Тот растворился в воздухе, и лезвие вошло в стену у него за спиной. Позже Мадара просто выбросил злополучный кунай в реку. Тобирама сделал ему новый.) Мадара не обманывался на свой счет. Он знал, что ему нелегко будет освободиться от пагубного пристрастия к Тобираме: к его хищному взгляду, будоражащей кровь близости, телу. Но сдаваться было нельзя. В каком-то смысле каждый новый день, прожитый в мире с Сенджу, был предательством по отношению к Изуне. Погибнув, брат вручил Мадаре бесценное оружие, мощь которого было бы справедливо обрушить на виновных в его смерти. Но те были слишком сильны. И Мадара потерпел крах. Когда он смотрел в глаза Хашираме, детская, наивная мечта о мире на миг воплощалась в жизнь. Рядом со старым другом ему чудилось, будто нет ничего невозможного, раз даже заклятые враги — Учихи и Сенджу — сложили оружие. Но наедине с собой Мадара не мог выкинуть из головы Изуну. Память о брате, зубастая, когтистая, рвала на куски всю сердечность, которой Хаширама укутывал его, — и он оставался лежать на холодном камне, опустошенный, поверженный, загнанный в угол. Мадара не понимал, было перемирие с Сенджу победой или поражением. В голове звучали голоса Хаширамы и Изуны, они спорили между собой, так что сам он не слышал собственных мыслей. Это утомляло. Хотелось осязаемой ясности, какая бывает в сражении, где либо ты, либо тебя — и ты никогда не теряешься в догадках, что именно происходит. Мадара не ожидал, что отыщет эту ясность — в Тобираме, но так и вышло. Им не позволялось открыто враждовать — но и перемирия между ними не было. Стоило им столкнуться, суетливая жизнь вокруг меркла, теряла аляповатые краски — и они глаз не сводили друг с друга, будто вновь очутившись на войне. Сердце стучало, в горле рождался рык, их тянуло друг к другу — и они заменили битвы сексом, потому что их исступление искало выход. Изуне приходилось смотреть на них — глазами, которые он подарил брату перед тем, как уйти из жизни. Мадару тошнило от самого себя. Всякий раз, лежа плечом к плечу с Тобирамой, сытым, сонным, доверчиво развалившимся на спине, будто домашний кот, он сознавал, что война кончилась. Он остался один. Многие его сородичи покинули его еще до того, как он смирился с поражением; Изуна погиб. Мадара целовал руки его убийце. Думал, забывшись: «Ты отнял у меня самое дорогое, ты должен мне, будь моим, люби меня». «Вспори ему брюхо, пусть захлебнется кровью», — шептал Изуна, но Мадара не мог исполнить желания брата — лишь поклясться ему и самому себе, что больше не позволит Тобираме к себе прикоснуться. Не станет искать встреч с ним, думать о нем. Клясться было легко: когда гадливое отвращение к самому себе накрывало с головой, Мадара и мысли не допускал, что рано или поздно оно перестанет казаться слишком высокой ценой за секс с Тобирамой — пьянящий, обнажающий, выжигающий возбуждением. Не нарушить клятвы было трудно: его по-прежнему влекла буря в багряных глазах, ярких и выразительных. Мадара тонул в них, захлебывался, голова кружилась, словно ему не хватало кислорода, он шел ко дну, но стоило ему отдаться на милость судьбе, как его швыряло на берег, выдохшегося и сбитого с толку. Наваждение спадало — и он холодел под взглядом луны, с укором смотревшей на него в окно спальни. Впрочем, сегодня небо было пустым, покинутым, тусклым. В преддверии нового месяца возникало чувство вседозволенности. Да, надо было взять себя в руки — с завтрашнего дня, который пока не наступил. Мадара перевернулся на бок и приподнялся на локте. За спиной у него горел светильник, и Тобираме на грудь легла лохматая тень. Мадара скользнул взглядом по бледной коже, на которой островами на водной глади проступали обширные кровоподтеки. Темные, живописные. Болезненные, судя по тому, что каждое неосторожное прикосновение к ним заставляло Тобираму хмурить брови. Пальцем Мадара очертил границу одного из них. Провел ногтем по горячей, покрытой испариной коже. Тобирама с интересом посмотрел на него из-под бесцветных ресниц. Мадара не всегда прогонял его сразу, и нехитрая ласка, похоже, дала ему надежду на что-то помимо бессердечного требования уйти. Он облизнул яркие от поцелуев губы, поднял руку и намотал прядь волос Мадары себе на палец. Криво улыбнулся уголком рта, склонил голову к плечу, вытягивая шею, покрытую свежими отпечатками зубов. Вид у него был разомлевший и бесстыдный. Самодовольный. Мадара разозлился вдруг и с силой ткнул его под ребра. Тобирама скривился, но промолчал. «Так тебе и надо, — подумал Мадара ехидно. — Нечего потому что разгуливать так, будто не знаешь простейших техник!» Тело ниндзя не должно быть похожим на размокшую от дождя дорогу, на которой десятки, сотни ног оставили следы. Ото всего, конечно, не убережешься, не увернешься, к тому же когда чакра на исходе, то уже не до искусных техник, благодаря которым безобразные раны заживают в мгновение ока. Однако щеголять множеством шрамов всегда считалось признаком недостаточного мастерства как самого ниндзя, так и медиков из его клана. Что и говорить о заурядных ссадинах и ушибах! Допускать, чтобы синяки плесенью цвели на коже, — это дурной тон. Учихи себе такого не позволяли. Тобирама же вечно выглядел так, будто только что вернулся с войны с каким-то диким народом, не слышавшем об изобретении человечеством оружия. В задумчивости Мадара надавил пальцем туда, где бледная кожа была почти черной в тени его растрепанной головы. — Откуда это? — спросил он хрипло. Тобирама переменился в лице. Очень хорошо.

3

— Тобирама? — позвал Мадара, когда понял, что ответа не последует. Свет падал на него со спины, из-за чего его голову озаряло теплое сияние, а лицо терялось в тени. Тобирама поджал губы и выпустил из пальцев угольно-черную прядь, мягкую как шелковая лента. — Тобирама. — Что? — отрывисто отозвался он. — Откуда это? — повторил свой вопрос Мадара. «Тебе не все равно?» — праздно подумал Тобирама, опуская взгляд, чтобы проследить за пальцем, который аккуратно обводил контуры отметин у него на боку. — Не твое дело, — сказал он вслух. Мадара фыркнул, царапнул его ногтем — как спичкой чиркнул, под кожей вспыхнули искорки. — Мое, раз я это вижу, — возразил он. Тобирама вздохнул. Он ждал, что Мадара поднимет эту тему, с тех пор как тот, впервые стащив с него одежду, окинул полным недоумения взглядом следы его очередного срыва, которые, признаться, просто вылетели у Тобирамы из головы. Им было тогда уже больше недели, они приобрели неприглядный желтоватый оттенок и перестали откликаться болью на прикосновение. И Тобирама забыл о них. Учиха Мадара унес с собой его кунай, объявив, что вечером будет ждать его у себя. Назвав точное время. До поры все их стычки были спонтанными, и от подобной дерзости Тобирама растерялся. Он даже на беседе с братом за ужином не мог сосредоточиться, не то что переживать, какое впечатление произведет на Мадару пара подживающих синяков. Он не видел ничего перед собой, кроме искрящихся весельем черных глаз. (—Я его забираю. — В том, как Мадара гладил большим пальцем метку на ручке куная, Тобираме мерещилась неизъяснимая, волнующая нежность. — Зачем? — спросил он, не сводя завороженного взгляда с руки Мадары. Краем глаза он видел, как тот повернулся, чтобы посмотреть на него. — Ну ты сам сказал, что с его помощью можно перенестись куда угодно, где бы он ни очутился. — Да, но я говорил о себе, а ты… — начал было объяснять Тобирама, но Мадара перебил его: — А я уже буду на месте. — Его глаза по-мальчишески мерцали, когда Тобирама, моргнув, встретился с ним взглядом.) Мадара никогда не притворялся, будто не замечает его побитого вида. Каким только Тобирама ни представал перед ним! Тот явно был от этого не в восторге: во взгляде, которым он оценивал его состояние, читалось смятение и досада. Мадара и сам любил рисовать на теле Тобирамы мудреные узоры из засосов и отметин от зубов и ногтей, и, очевидно, чистый холст для подобных художеств был предпочтительнее. И хотя до сих пор он молчал, сомневаться в том, что в конце концов он не удержится от колкости или вопроса, не приходилось. Тобирама не до конца понимал, чего добивался, раз за разом обнажая перед ним плоды своего безумия. Он не был готов говорить о том, что сам же творит с собою, не смог бы объяснить, как пришел к этому, и не желал оправдываться. Стоило Мадаре задержать взгляд на его увечьях, он притягивал его к себе, чтобы заткнуть ему рот поцелуем. И все же… Ему ничего не стоило бы прибегнуть ко все тем же техникам, благодаря которым он сохранял лицо перед Хаширамой, и сделать вид, будто и не бывало никогда такого, чтобы его собственный клон колотил его до полусмерти. Но так Мадара не познал бы всей глубины его безумия, что было бы упущением, ведь Тобираме нравилось выбивать почву у него из-под ног. Да, определенно. Порой его так и подмывало вывалить на Мадару все, что он так тщательно скрывал от других, чтобы увидеть, какое выражение примет его лицо: изумленное? снисходительное? встревоженное? Его черты были сокрыты в тени, и это давало простор воображению. — Эй! — Мадара похлопал Тобираму по груди, привлекая к себе его внимание. Тот искоса взглянул на него. — А Хаширама что же? — А что Хаширама? — Сердце сжалось. Тобираму злила мягкость, с которой Мадара произносил имя его брата. — Ну, он же хорош в целительстве. — Его губы тронула мечтательная улыбка, и Тобирама подумал, что мог бы уйти, не дожидаясь, пока его прогонят. Ведь мог бы? — Куда он смотрит? — В будущее, — огрызнулся Тобирама. Мадара хохотнул. — Братишка променял заботу о тебе на думы о судьбах народа? — пропел он с притворным огорчением. — Не твое дело, —раздельно повторил Тобирама, чувствуя, что закипает. — Да как же не мое? — удивился Мадара. — Хаширама — мой друг, а ты его брат. Мне не все равно. — Его рот изогнулся в лукавой улыбке, а пальцы невесомо танцевали у Тобирамы на животе. Тот только глаза закатил и покачал головой в ответ на такое неприкрытое лицемерие. Болтовня о Хашираме уже порядком ему опостылела. Что подумал бы отец, если бы узнал, что он позволил Учихе вбить клин между собой и братом? — Это все твои опыты, да? — не унимался Мадара. — Какая-то новая техника? — Да не такая уж и новая… — отрешенно протянул Тобирама, прежде чем прикусить язык. Интерес Мадары казался искренним, и это усыпило его бдительность, да и бесхитростная ласка мешала сосредоточиться. Мадара навострил уши. — Ты о чем? Тобирама поморщился и отпихнул его руку. — Забудь. «Да, конечно». Пытливый взгляд черных глаз впился ему в лицо, и Тобирама отвернулся, костеря себя за несдержанность. — Не томи, — тихо проговорил Мадара. У Тобирамы в горле пересохло. Он сглотнул. Голова закружилась, словно он заглянул за край обрыва. — Хаширама же рассказывал тебе о технике теневого клонирования, верно? — Это было скорее утверждением, чем вопросом: от друга детства у Хаширамы не было тайн. С полминуты Мадара молчал. Тобирама покосился на него, но выдержать его взгляд у него не хватило духу, и он посмотрел в окно, надеясь сквозь шум крови в ушах расслышать пение цикад. — Клоны тебя бьют? — спросил в конце концов Мадара. — Ты их не контролируешь? Тобирама цыкнул. — Нет. — Нет, не бьют, или нет, не контролируешь? — уточнил Мадара. Тобирама напряг челюсть. Сердце колотилось с такой силой, что грозило сломать ему ребра и выстрелить из грудной клетки — прямо Мадаре в рот. Подавись. — Контроль над клонами — это в чистом виде самоконтроль. Если ты им обладаешь… — А ты им обладаешь? — съязвил Мадара. Тобирама вспыхнул и обернулся к нему: красивое лицо в тени длинной челки было непроницаемым. Собственная нагота и беспощадный искусственный свет на горящих щеках сделались невыносимыми. Захотелось одеться и уйти. Реплика Мадары попала в яблочко: обладай он хотя бы толикой самоконтроля, не лежал бы голым в святая святых квартала Учиха — в спальне главы клана. — Клонов я контролирую, — процедил Тобирама и рывком сел. — Но они тебя бьют, — раздалось за спиной. Он не ответил. Собственное опрометчивое признание придавило его своей тяжестью к футону, и он не смог встать. — И в чем смысл? Тобирама подтянул к себе ноги, скрестил их и, ссутулившись, положил локти на колени. На глаза ему попалась груда тряпок на полу — их с Мадарой сброшенная одежда. Тьма притаилась в складках черной ткани, притягивая взгляд. В чем смысл? Тобирама опустил голову на руки и закрыл ладонями лицо. — Ты что, плачешь? — Голос Мадары звучал встревоженно. Тобирама прыснул. — Нет, — ответил он со смешком. За спиной послышался шорох: Мадара сел, и его торчащие во все стороны космы мазнули Тобираму по плечу. — Думаю, со мной что-то не так. — Он опустил руки и, сцепив пальцы, открыто посмотрел в черные глаза. — Мне нужно было понять, насколько клоны выносливы, и я… — он замялся, подбирая слово, — испытывал их. — Пытал, — подсказал Мадара, и Тобирама сморщил нос. — Они мстят тебе теперь? — Они не могут мстить. Ты сути техники не понимаешь. Мадара злобно сощурился. — Я понимаю, что тебе нравится, когда тебя бьют, — прошипел он. — Хорошие новости: я с удовольствием тебе врежу. Тобирама рассмеялся. — Ты не подходишь, — покачал головой он. — Почему? — не понял Мадара. Тобирама окинул его оценивающим взглядом. — Не то, — ответил он неопределенно. — Ты правда думаешь, что я слабее твоих клонов? — ощетинился Мадара. — Не в слабости дело. Я с ними не дерусь. — Тобирама понял, что уже не так взвинчен. Признание принесло ему облегчение. Мадара с любопытством изучал его лицо и выглядел сбитым с толку и оттого беззащитным. — Дело в другом. Я… унаследовал воспоминания каждого из них — и понял, что боль… исцеляет. — Исцеляет, — кивнул Мадара, со значением посмотрев на синяки Тобирамы. Тот пожал плечами. — Лучше я не объясню. Он сомневался, что Мадаре и правда невдомек, о чем речь. В конце концов, они были здесь вдвоем. И кому из них хватило безрассудства приволочь к себе домой — кунай с меткой, сыгравшей роковую роль в гибели брата? Если Мадара хотел прикинуться вменяемым, ему стоило делать это перед кем-то, кто не знал его так, как Тобирама. — Так почему я не подхожу? — настаивал он. — Разве я не могу причинить тебе боли? Которая исцеляет? — Нет, — мотнул головой Тобирама, глядя ему прямо в глаза. «Я от тебя ищу исцеления». «Я знаю, ты ненавидишь меня сильнее, чем ненавидел бы отец, будь он до сих пор жив, но с твоей ненавистью я не готов мириться». — Ты меня недооцениваешь, — проворковал Мадара. Ему будто было важно разделить с Тобирамой его помешательство. И он еще спрашивал, почему не подходит на роль палача! Он возбуждал в Тобираме все, чему тот искал искупления, за что стремился себя наказать. — Слушай, я верю, что ты хочешь меня ударить. И не раз. Можем как-нибудь размяться, если есть желание, — щедро предложил Тобирама. Мадара с сомнением посмотрел на него. Видно, поединки без смертельного исхода его не прельщали. — Как бы то ни было, загвоздка не в этом, а в том, как я к тебе отношусь. Мадара затаился, словно опасался задавать вопрос, не взвесив все возможные ответы. — И ты относишься ко мне иначе, чем… к клонам? Тобирама пожевал нижнюю губу, глядя прямо перед собой. — Чем к отцу. О технике перевоплощения ты знаешь, я надеюсь?

4

Мадара не ожидал, что Тобирама согласится выполнить его просьбу, но тот взял себе за правило его удивлять. С их памятного разговора прошло чуть больше двух недель. Близилось полнолуние. Мадара знал, что Сенджу луны не наблюдают, но получить весточку от Тобирамы именно сегодня было забавно. Тот как будто от него перенял чуткость к фазам воспетого Учихами небесного тела. Новый месяц так и не стал для Мадары чистым листом, с которого должна была начаться жизнь без Сенджу Тобирамы. Тем вечером — вернее, уже ближе к утру — они условились о следующей встрече. Меченый кунай остался лежать у прикроватного светильника. Мадара прежде не представлял, каково этому самопровозглашенному летающему богу грома перемещаться из одной точки пространства в другую. Ты цепенеешь, а объемный мир вокруг — с оглушительным шумом — одергивают в сторону как искусно расшитый занавес. Мадара вздрогнул от неожиданности, шагнул назад и, уткнувшись спиной во что-то, волчком обернулся, готовый драться. Это оказалось дерево — со знакомой меткой на морщинистой коре. Все еще всполошенный, Мадара огляделся. Тобираму он обнаружил по левую руку от себя: тот сдерживал смех, сверкая глазами и кусая губы. Мадара с силой пихнул его в грудь. — Где мы? — рыкнул он. — Далеко за пределами селения, — расплывчато ответил Тобирама. Мадара вскинул брови. — Прямо далеко? — Если убьешь меня, дороги назад не найдешь очень долго, — с ласковой улыбкой пригрозил Тобирама. Он кивнул Мадаре, чтобы тот следовал за ним, повернулся и зашагал куда-то, переступая через поломанные ветки. Вспомнилось, что мох всегда льнет к стволам деревьев со стороны севера, но понять исходя из этого, как вернуться в селение, было невозможно. Они шли минут пять от силы. Пейзаж вокруг не менялся, и Мадара догадался, что Тобирама скорее собирается с духом, чем ведет его куда-то. Место, которое тот выбрал, на первый взгляд ничем не выделялось. Тобирама замер, обернулся. Его ладонь легла Мадаре на грудь, долгий взгляд багряных глаз велел стоять на месте. Можно было притянуть его к себе за воротник и выдохнуть ему в рот: «Брось, я передумал, давай вернемся домой», — или какую-нибудь похожую чушь. И поцеловать. Мадара моргнул, прогоняя наваждение. Тобирама отвернулся и, пройдя немного дальше, остановился. Расправил плечи, сложил пальцы крестом — печать не из числа двенадцати привычных. «Артист». Едва появившись, клон Тобирамы тут же преобразился, и на его месте Мадара увидел крепко сбитого мужика. Нестарый с виду, он едва ли годился Тобираме в отцы, но лет десять назад Сенджу Буцума, должно быть, выглядел именно так. Мадара встречал его всего пару раз в жизни, а как следует рассмотреть его лицо ему и вовсе выпало только тогда, когда он увидел его откушенную голову в зубах одной из собак знаменитой Кровавой пасти — лохматой, немолодой уже бабы, возглавлявшей Хатаке. Ее клан в ту пору искал союза с Учихами. В просторном помещении, куда их с отцом и братом проводили для переговоров, пахло псиной и разложением. Голова Буцумы служила как подарком («Вот ваш поверженный враг»), так и угрозой («Рискнете ли вы бросить вызов той, что превзошла вашего врага?»). Мадара завороженно разглядывал ее, не слушая разговора об условиях временного перемирия. Он не питал каких-то особенных чувств к отцу Хаширамы — он ненавидел всех Сенджу, как ненавидят крыс, несущих с собой болезнь и смерть. На голову, которую собака выплюнула к ногам его отца, он смотрел со смесью торжества — и горечи. Хаширама потерял отца, и Мадара не мог оказаться рядом, чтобы помочь ему в его горе. Живым Буцума выглядел, конечно, лучше, чем мертвым. Хаширама был похож на него, вот только какое-то особенное, свойственное только ему выражение смягчало его черты. Буцума же смотрел свирепо — его старший сын никогда не бывал таким, даже в разгар кровопролитной схватки. Мадара сглотнул, чувствуя неясное беспокойство. Буцума повернулся к сыну — на мгновение стало тихо, и — хр-р-рясь! (Когда Мадара озвучил свою просьбу, Тобирама хмыкнул. — Неугомонный ты, — пробормотал он тихо. Взъерошил волосы рукой. Он не спросил, зачем Мадаре видеть, как отец лупит его, а значит, дошел до ответа — верного или нет — своим умом. «Хочу знать, что тебе паршиво. Видеть, как ты жалок. Как рьяно ненавидишь себя». Ожидая, что Тобирама скажет что-то еще, Мадара с жадностью наблюдал за ним. Тот отвел взгляд, в котором мелькнула уязвленная гордость, и посмотрел на собственные руки. Нахмурился, решая что-то для себя. Вид у него был тоскливый. Чем дольше он молчал, тем яснее Мадара понимал, что он согласится. Хотелось огреть его по голове и рявкнуть: «Что, серьезно?» — но тело будто сковало. Мадара во все глаза смотрел на бледный профиль с красным росчерком татуировки на щеке. Тобирама не ошибся: с ним и правда было что-то не так, как и со всеми, кто вырос на войне. Каждый из них был глубокой ямой, прикрытой ветками и присыпанной листвой. Разворошив Тобираму, Мадара столкнулся лицом к лицу с угрозой неминуемого падения: не то ноги переломаешь, не то в подземном царстве очутишься. А может, и то и другое.) Крови было много: Буцума не жалел ни сына, ни собственных кулаков. Мадара поймал себя на том, что щурится, готовый зажмуриться и отвернуться. Он видел вещи и похуже: с военнопленными в клане Учиха обходились жестоко. О пытках Мадара вспомнил, потому что Тобирама не сопротивлялся, из-за чего происходящее никак не походило на схватку. Отец истязал его… Нет, он истязал сам себя. Мадара никогда не видел, чтобы человек творил с собой подобное. Это было тошнотворно. Хотелось уйти. Оставить Тобираму наедине с его сумасшествием. Забыть о том, что видел. Никогда больше не заводить с ним разговоров о жутких синяках у него на теле. Не смотреть на них, не трогать. «Не трахаться с ним», — всплыло вдруг в голове. Ну да. Мадара понял, что вцепился в ветку дерева и сжал его с такой силой, что пальцы онемели. Он подумал об Изуне — этого сложно было избежать, глядя на Тобираму. Мысль, однако, преломилась, и торжество, связанное со страданиями убийцы брата, сменилось густым, вязким отчаянием. Мертвое лицо Изуны расплылось и обернулось лицом Буцумы, тоже мертвым. Затем — живым, вылепленным клоном Тобирамы из собственных черт. Затем — лицом Хаширамы, который вырос похожим на отца. Мадаре показалось вдруг, что на него смотрят — не люди, но кто-то, обитающий в лесу далеко за пределами селения, куда он не знал дороги. Неподалеку от него Тобирама тихо вскрикнул и упал на землю. Что-то хрустнуло. Сломалось. Почувствовав боль, Мадара выругался и понял, что сломал ветку у себя в руке. «Довольно». В два шага он преодолел расстояние, разделяющее его и Тобираму. Клон повернулся, чтобы в замешательстве посмотреть на него. Темные глаза сверкнули багрянцем. Мадара взял его за голову и рывком повернул ее, ломая клону шею. Тела, мешком падающего под ноги, не было — только невесомый дым. Мадара разогнал его рукой, избегая смотреть на Тобираму, который тяжело и шумно дышал. Тот так и лежал на земле, разве что в комок сжиматься перестал. Прошло время, прежде чем за его вдохами и выдохами Мадара различил напевы леса. — Мы договорились, что ты смотреть будешь, а не участвовать, — буркнул Тобирама, сплюнув. Мадара вздрогнул и посмотрел на него. Тот тяжело поднялся с земли, болезненно кривясь от каждого движения, и уселся на пятки. Задрал голову, чтобы посмотреть Мадаре в глаза. Не стало ни Изуны, ни Буцумы, ни Хаширамы. Только побитое бледное лицо, все в крови, и какие-то листья и травинки в светлых волосах. Шум деревьев на ветру и сиплое дыхание. «Не надо», — Мадара не знал, к кому была обращена эта мысль и от чего предостерегала. Не думая, он опустился на колени перед Тобирамой, притянул его в себе и крепко обнял. Спрятал лицо в грязных волосах. Глубоко вдохнул, чувствуя ком в горле. Тело у него в руках, напружинившись в первую минуту, сделалось вдруг приятно тяжелым. Они молчали. Избегая облекать свои эмоции в слова, Мадара слушал их дыхание и биение сердец, то и дело крепче сжимая Тобираму в объятиях, чтобы убедиться, что тот никуда не делся. Он был теплым и — живым. — Мне больно, — сказал он в конце концов со сдавленным смешком. Мадара выдохнул ему в волосы и потерся о них щекой. — Вот и не делай так больше, — шепнул он. Руки Тобирамы легли ему на спину.