предел оппенгеймера — волкова

бокуто хоронит звёзды. такова профессия — приходить к звёздам, которые готовы эволюционировать в нечто другое, и сидеть подле них, смотреть, как их свет угасает, а сами они остывают, взрываются или превращаются в чёрные дыры. в ведении бокуто именно те, которые остывают, и потому в нём так много остаточного звёздного огня, что в свободное время он носится по небу, вызывая незапланированные грозы и метеоритные дожди. кенма говорит, что эту энергию можно было бы куда-то направить, но ему лениво что-то выдумывать. им с куроо повезло: они занимаются составлением новых созвездий, помогают людям придумать легенды для них и для имён новых звёзд и планет. бокуто тоже иногда подкидывает им идеи, но они диковаты, и кенма их упорно игнорирует. или вообще ленится слушать. котаро общается со звёздами. котаро общается с теми, кто целует его в щёки своим светом и исчезает навсегда. он здесь, чтобы звёзды как-то приободрить — они сами не знают, что с ними случится. ни одна не хочет быть чёрной дырой. среди звёзд есть слухи, что присутствие бокуто — это хороший знак того, что ты просто остынешь. но не все из них верят слухам и тревожно осыпаются, когда бокуто к ним подходит. котаро рассказывает им истории. — знаешь, у каждой звезды есть момент, когда она понимает — вот для этого-то я и светила, — делится он секретом с каждой. звезда радостно отзывается звоном пыли. и светит-светит-светит ещё несколько лет — иногда десятков лет — потому что бокуто никуда не уходит и следит за её состоянием. ему нужно, чтобы звезда уходила спокойно, иначе в космосе произойдут жуткие взрывы. один такой подарил землю и человечество. больше космос подобной ошибки не допустит. звёзды любят бокуто. и умирать на его глазах — тоже. бокуто оплакивает каждую звезду (потому что слышал их робкое “помоги нам всем”). бокуто каждой даёт имя — такое, которое звезде бы понравилось. бокуто доживает до ста тридцати умерших подле него звёзд. и ему становится неуютно. он заглядывается на чёрные дыры больше, чем раньше. он смотрит сквозь — и натыкается на изучающий взгляд с другой стороны. на него смотрит хранитель чёрных дыр. и вдруг улыбается. бокуто протягивает руку — за неё цепляются: — хочешь ко мне? — деловито спрашивают, чуть прищурив глаза. бокуто слабо кивает. просыпается. акааши спит на своей половине, и бокуто пытается сообразить, насколько длинная это была ночь. смотрит на часы — вставать через три часа, чтобы садиться на поезд и ехать на очередные сборы. жмётся к акааши. не хочется уезжать без него, но у обоих работа: бокуто должен передать звёздную пыль мячу, акааши — залатать чёрные дыры в манге, которую ему принесут. — быть взрослым паршивенько, — выдыхает он в плечо кейджи. тот ворочается и переворачивается к бокуто лицом. если бы не спал, то наверняка с воодушевлением развил эту мысль, мол, зря мы с тобой вообще что-то после выпускного пытаемся тут — и сразу же себя одёрнул бы, потому что есть что-то важнее никчёмности собственной жизни, и они оба это знают. есть трещины на поверхности земли. задача бокуто — их сшить. овраги, расщелины после землетрясений, неудачные впадины — всё это хорошо бы заделать, чтобы могли появиться новые без риска расколоть планету. только так может существовать эволюция. бокуто носиться между трещинами не очень нравится, потому что зашиватель из него плохонький. сюда бы дайчи с его строгостью, но они с сугой как раз отвечают за катастрофы — и бокуто уверен, что им обоим очень нравится дико смеяться при приближающемся извержении. поэтому бокуто вздыхает и говорит планете: — если тебе нравится быть расколотой — продолжай, конечно. я вылечу. планета в благодарность расходится по швам. у бокуто в руках — нити мироздания. не оставить бы на них узлов — но в спешке он делает кучу петель, в которые обязательно кто-нибудь попадётся. бокуто старается их распутать, но знает, что получается не со всеми. — мы делаем с тобой жуткие вещи, — доверительно сообщает он планете. планета сквозь свои трещины воет в ответ — ты прав, мальчик мой, помоги нам. бокуто и пытается помочь. и ему кажется, что вся проблема в самой глубокой впадине: закрой её — и проблем будет меньше. котаро решительно направления к марианской впадине. человек бы не опустился на дно, но бокуто кислород не нужен. он ныряет — и попадает в объятия океана. океан на него смотрит — материализуется в кого-то — и морской зеленью внимательно изучает бокуто. котаро приветливо машет рукой. океан улыбается. — пойдёшь со мной? — склоняет голову набок. бокуто протягивает руку — мол, это ты пойдёшь со мной — но океан его тянет к себе. нити намокают солью и превращаются в морскую пену. бокуто доживает до ста тридцати зашитых трещин. и позволяет себе расколоться самому. просыпается под свист поезда. акааши ворчливо говорит: — если ты хотел проспать всю поездку, то мог бы мне разрешить сидеть у окна. — прости-прости, — бокуто виновато поднимает руки. — я нечаянно. целует акааши в лоб, пока никто не видит и не может дёрнуть стоп-кран. кейджи смущается. — ладно-ладно, прощён, но тащишь наши рюкзаки сам. бокуто отдаёт честь и забирает все их вещи. акааши грациозно выходит на станцию налегке и в такси отбивает ритм задорной песни на коленке котаро. они приезжают в камакуру на отдых, снимают отель на берегу тихого океана с видом на старинную морскую пену, и акааши сразу намазывается тремя слоями солнцезащитного крема. бокуто пока что раскладывает вещи, кейджи лениво выбирает плавки. на берег они торопятся как домой. акааши даже не задерживается — спешит в океан. бокуто на секунду становится страшно, что акааши обернётся, что в морской зелени его глаз проплывут насмешливые рыбы и что он растворится в соли и пене. котаро секунду боится — и бежит вслед, хватает акааши на руки и бежит с ним в волны. кейджи задыхается от неожиданности и холодной воды на горячей коже. — ты чего удумал такое? — вздыхает акааши, которого наконец-то поставили на дно, но он продолжает держаться за плечи бокуто. — показалось, что ты сейчас утопишься. — поэтому ты решил прыгнуть в воду со мной? бокуто неоднозначно пожимает плечами. — да, наверное, захотелось с тобой. акааши улыбается и тянет котаро к себе — давай целоваться на фоне смерти, которая не случилась. котаро кажется, что от запястья к запястью тянутся нити мироздания, которые были утеряны во время влюблённого хаоса. бокуто ходит вместе с валькириями — девочки его обожают и дарят венки. он за ними присматривает и поддерживает после какого-то упадочного настроения. он иностранец, и потому его не берут в вальгаллу, но он так сражается за свои идеалы, что валькирии восторженно принимают его к себе. бокуто подбадривает уходящих в вальгаллу воинов, особенно молодых. говорит им что-то мудрое, и они вытирают кровь со своих мягких улыбок. — знаешь, ты один из немногих, кто умеет смягчить человеческую смерть, — говорит ему гунн. котаро не знает, отчего так, и просто продолжает свою работу. не получается воевать самому — будет настраивать других. предводитель мёртвых юношей. (помоги им всем.) между боёв он прогуливается по мирам: валькирии учат путешествиям с помощью веток иггдрасиля. бокуто думает о стране, из которой прибыл, и кажется, что там тоже есть разные миры, и есть суд, и вместо ясеня — гингко, и вместо викингов самураи — “ай” в слове самурай едва ли про любовь — или именно про неё. во время своего путешествия бокуто сталкивается с юношей, у которого в глазах — зеленоватый туман. и тянется к нему неосознанно. юноша прозрачен — это так, душа вышла проветрится, сам он где-то в ином мире. — ох? — склоняет он голову набок. — хочешь со мной в хельхейм? — навсегда? — бокуто почти готов согласиться. — оттуда ещё никто не возвращался. — а ты?.. — пришёл из другого мира мёртвых, — подмигивает мальчик-туман и улыбается. бокуто переживает сто тридцать кровопролитных сражений. и растворяется в ледяном тумане. открывает глаза. да, акааши вчера взахлёб рассказывал про новую мангу про викингов, которую они планируют выпускать, и бокуто очень внимательно слушает, он вообще всегда внимателен, когда акааши говорит, особенно вот так — с явной радостью быть живым. кейджи рядом не обнаруживается, и котаро спешит найти его где-то в квартире — акааши обнаруживается на кухне. — ты чего так рано? — хрипло со сна спрашивает бокуто. акааши в его футболке — большой и растянутой — такой домашний и трогательный, обнять бы всей бесконечностью неба и не отпускать никогда, потому что за дверью всегда сражение. — проснулся в пять и не смог уснуть больше, — вздыхает акааши. — снилось, что я путешествую по загробным мирам разных религий. бокуто дёргается: — а чёрные дыры когда-нибудь снились? акааши пожимает плечами. — если и да, то я не помню. я не люблю сны, — он пожимает плечами. — будешь кофе? — ага, — бокуто целует акааши в макушку — доброго утра тебе и мне — уходит умываться, пока кейджи готовит кофе. кофе — это всегда для акааши лишь повод слопать булочки или половину пачки печенья. вот и сегодня он радостно достаёт булочки с кремом, надеясь, что из этой троицы две достанутся ему. бокуто возражать не будет; у него-спортсмена всё равно своя диета. и кофе он пьёт без сахара, хотя и морщится. — кейджи, — мягко и тревожно начинает он, и акааши весь настораживается, — помнишь, я говорил, что доживу до ста тридцати? — я помню всё, что ты мне говорил. — ты стараешься забывать о том, что я говорю тебе, что ты хороший-хороший-лучший, — ворчит бокуто и некрасиво назло акааши хлюпает кофе. акааши игнорирует и возвращается к теме: — так ты решил повысить планку? — нет… то есть не знаю. я хочу быть везде и всегда. акааши заинтересованно смотрит на бокуто. о да, он такой — в мечте оставить бесконечный и безграничный след. — и как это будет? — я не знаю, что-то придумаю, мне не это важно. мне важно, чтобы ты со мной тоже был всегда и везде. акааши несколько раз моргает. бокуто прав: что-то придумается. скорее всего, именно кейджи, он-то в кровь разобьётся, лишь бы мечты бокуто стали реальностью. кейджи улыбается. — поцелуй меня. котаро незамедлительно тянется к акааши — поцелуй бытовой, горько-сладкий — и бокуто здесь пережил гораздо больше, чем сто тридцать. звёзды умиротворённо переходят предел оппенгеймера — волкова, трещины заполняются водами хитрого океана, в хельхейме звучат колыбельные. кейджи, который когда-то давно, словно в прошлой жизни, хотел быть меньше частицы и существовать меньше мгновения, соглашается быть везде и всегда.