точь-в-точь как виа долороза

Для него на раз возьми да спой, на два зови пустым, на три помни таким, но забудь на четыре его черты, и сразу на пять скорбить, на шесть опять любить, а на семь распять и гнить.

Олегу двадцать три, когда вместо теплого Саши у него остается только холодный мрамор и десяток черных худи. Вопрос «Как любить то, чего нет?» теперь куда больше риторический. Олегу не больно, Олегу пусто. Ну привет, милая пустота. Он ее полюбил, но любить — в любом случае отвратительно, кто бы ни рассказывал эти сказки. Тоска убивает медленно, со вкусом, с толком. Царапает острым кончиком ножа, заставляя сердце сжиматься от страха. Олег кричит, прикрывая лицо ладонями, валится на мокрую землю, упирается лбом в ледяную могильную плиту. Камень всегда холодный. Дождь хлещет так, будто планету должно, как минимум, затопить, а Олег, вероятно, пытается затопить ее собственными слезами. Время не лечит, когда сердце безжалостно хоронят вместе с человеком, которому оно навеки посмертно принадлежит. Время не лечит, когда душу по частям в мусорных пакетах выбрасывают в лесу. Время не лечит, когда пустота становится самым лучшим и близким другом. Время не лечит, когда нельзя просто закрыть глаза и умереть от собственных рук. Потому что обещал отыскать. Олег пьяный вдребезги, мокрый насквозь и слишком возмутительно живой. — Припомни там, сделай мне проходку, — он валится спиной на камень, будто силясь то ли сквозь землю провалиться прямо в могилу, то ли почувствовать хоть что-то. Вот незадача. К Олегу приходят мертвые, а Саша не пришел ни разу. Оставил, бросил, забыл? Черт знает. Но пусто так, что бьет по голове. Олег терпеть не может эти блядские тюльпаны, а еще он ненавидит кладбища, потому что уж точно не Саше стоило лежать здесь в тридцать с хвостиком. Даже спустя год дорожка к Сашиной могиле кажется Олегу величайшей Тропой скорби, точь-в-точь как Виа Долороза. Только Олег — не Иисус. Он зажмуривается и подтягивает к себе ноги, утыкается лицом в колени и… И ничего. Ни дыхания, ни звука, ни касания. Олег знает, что, вероятно, ничем не заслужил, но верит и надеется, что Саша там еще ждет его.

И я воздвигну крест нерукотворный, Тропа скорби, он стоит там, где не так уж и давно все лили слёзы, а я иду теперь по ним и не пролью свои.

Олегу двадцать пять, когда он понимает, что время не в состоянии зашить раны. Оно и шить-то не умеет, а если и умеет — хреново. — Ирин, да ты издеваешься, — придерживая руль одной рукой, Олег касается пальцем кнопки на бортовом компьютере и выдыхает, протянув ладонь к бардачку. — Привет. Что-то срочное? Он абсолютно потерян в собственных мыслях с самого утра. Родимая пробка на МКАДе — определенно не самый плохой участок на дороге, чтобы заниматься миллионом дел одновременно. Что может случиться? Да, сегодня она не такая жестокая, как неделю до этого, но не найдется ведь какого-нибудь идиота, который решит поманеврировать в таких условиях, верно? — Ты не представляешь, — голос Иры звучит так раздосадовано, что Олег даже жалеет, что так резко ответил, — мне срочно надо уехать, я не могу оставить малого одного. Ты мог бы за ним присмотреть? Там в холодильнике куча еды, и в твоем полном распоряжении кровать с приставкой. — Заманчиво, — Олег усмехается, вытягивая из бардачка несколько бумажек и пытаясь найти среди них нужную. — Хорошо, Ирен, не парься. Я приеду где-то… Минут через сорок, ладно? — Спасибо! Я привезу тебе леденцы с HelloKitty, — Ира смеется. — Ты аккуратнее будь, смотри по сторонам. — Прекрати включать мамочку. Все будет замечат… — Олег? Олег поднимает глаза на дорогу, потому что слышит сигнал сзади, и думает, что, наверное, пропустил момент, когда пробка несколько рассосалась. Олег поднимает глаза, и первое, что он видит, это несущуюся по встречной полосе фуру. По его полосе.

И я б себе воздвиг там крест нерукотворный, и моя дорога скорби, и я шагаю по слезам. (И не пролью свои.)

Олегу без минуты двадцать шесть, когда он громко стонет, находя себя в максимально неудобном положении. У него так сильно кружится голова. Грузовик и Олегова хонда — заранее известен проигравший. Он кашляет, пытается выбраться из обломков, увы: зажало намертво, да так, что одна нога не ощущается вообще. Резкое движение всем телом заставляет Олега глубоко вдохнуть и глянуть вниз. В таких авариях люди не выживают. Олег трогает раны пальцами, морщится, смотря на липкую кровь, откидывает голову назад и — боже, — улыбается так идиотски, потому что Саша протягивает ему руку, пусть и выглядит максимально печальным. — Привет, моя милая пустота, — боль не ощущается, тело — тоже. Олег хватается за предложенные пальцы, жмурится, когда его тянут в объятия, и думает, что оно того стоило. Саша не улыбается, но это пока. — Здравствуй, душа. Я так скучал. И у Олега болит уже не бьющееся сердце, потому что Саша такой же горячий, и плевать, что тут холодно и мокро, потому что вместе справиться можно со всем. У них обоих — местечко в далекой вечности, и вся эта вечность впереди. Олег целует чужое плечо, поднимает глаза, улыбается. А Саша улыбается в ответ. — Мне не хотелось, чтобы ты погиб таким молодым, — он отросшие волосы цепляет, гладит, а потом резко притягивает Олега ближе и губами касается виска, щеки, подбородка — всего, до чего может дотянуться. — Поцелуй меня. Пока мы еще хоть что-то чувствуем. И Олег целует. Так, как привык. Резко, взбалмошно, кусаче. Он скучал, но теперь все в порядке. Все так, как должно быть. У всего в мире есть свое место, и Олег знает, что их место — бок о бок, рядом. И плевать, где ради этого придется оказаться.