Omnia vincit amor

Просто так в людей не влюбляются — так думает Минги, когда перед ним появляется пшеничная макушка в забитом вагоне метро. Шесть утра, Минги — студент иногородний, а этот парень — странный просто. У кого в будний день и так рано может быть гитара за плечами, и уу кого в наше время в принципе маллет до плеч — Сон морщится. Тесно и душно. А парень все-таки красивый. Выходит через две. Этот парень — не человек точно. Демон где-то под бледной, усеянной фиолетовыми венами кожей, с глазами, полными угасающих звезд, и ногтями с синим лаком. Странный. Минги наконец спрашивает его имя. Его зовут Хонджун. Минги пробует на вкус за стаканом некипеченной воды — привкус так себе, но он не жалуется — Хонджун покупает ему минералки взамен на шарф. И теперь у Сона есть бутылка в мусорке и нет шарфа. Дурак. Хонджун к себе не зовет — Минги сам за ним идет и плевать, что кто-то против. Минги не волнует — его выселили из коммуналки — денег-то, как и шарфа, у него нет. Хонджун дышит сигаретным дымом, предлагает и гостю — отказывается. Сигарета летит в ванну — там вода. Холодная, по краям — известь. Хонджун улыбается, Минги наблюдает. Криво, опасно, неправильно. Минги это нравится. Они пьют дешевое шампанское и поют под гитару — струны стирают пальцы в кровь. Хонджун не жалуется, смотрит вверх — чужой балкон. Минги забирает у него инструмент и бутылку — тот не сопротивляется. Только хихикает и размазывает по щекам — то ли лимфы, то ли слезы. Все засыхает, Минги встает, смотрит. Сверху вниз. Долго. Засыпают. Минги ищет работу — курьер или кассир — без разницы. За воду в ванне надо платить — Хонджун теперь там. Постоянно. Сон застает его из мокрого холода каждую ночь — жив хотя бы. Не спрашивает — тот не отвечает. Ничего. Справятся. Минги все-таки курит, Хонджун перехватывает бычок и затягивается тоже. Больно. Дышать, например. Любить, например. Минги разбивает стаканы — пол в жидкости и осколках. Два месяца — уволен. Хонджун все там же — в одежде, мокрый, но зато постоянно неизменный. Константа жизни Минги. Гитара в пыли — Сон проводит по странам — громко, неестественно. Они оба молчат — вообще не разговаривают. Только по ночам — Минги слышит — кто-то плачет. Прекрати. Никто шарф не вернет. Хонджуна в прошлое — тоже. Минги — сверху вниз — бредит. Спускает воду, достает тело, кладет на диван. Глаза у Хонджуна красивые — карие такие, звездные, мерцают, переливаются бликами желтой лампочки. Они смотрят, не моргает. Минута, час — не волнует. Минги играет — так же пальцы в кровь, душа — в клочья. Останься. Врачи говорят, что все нормально. Минги не верит, и дверь в сердцах закрывает. Назад в комнатушку, к нему. Бледный. Прозрачный. Другой. Хонджун слабо улыбается — выглядит маленьким под клетчатым пледом. Жалким. Минги садится на корточки. Что-то мягкое на плече — ах да, шарф. Чертов шарф. Чертов Хонджун. Целует. Не человек — иллюзия. Тает в руках, исчезает, распадается. Минги собирает, восстанавливает — по кусочкам. Обнимает и обещает. Ищет заново работу. Боится, не спит. Платит за воду и поит ей Хонджуна. Он хотя бы дышит. Домой по ночам — быстрее — двери, диван, Хонджун, гитара, шторы. Руки на ребра — склеивает, борется. Хонджун не теплее мрамор — и на него похож. Каждая вена — Минги знает где, чувствует. Кажется, что пользуется. Без разницы. Утром — на работу и так по кругу. Хонджун поправится. У них получится.