Первое свидание

      Джонни сильно кусает сигарету, смотрит на город с высоты здания, наслаждается ветром в волосах.       Усталый взгляд падает на множество огромных неоновых вывесок, иногда отвлекаясь на летающие дирижабли, которые даже глубокой ночью не перестают выполнять свою назойливую работу. Этот город не поменялся, — все также бурлит жизнью, втягивая людей во всякое откровенное говно. Джонни убежден — он, сука, слишком в этом убежден, — что ни при каких бы обстоятельствах не дожил бы до этих дней. Его образ жизни не допустил бы такой фатальной ошибки. Единственное, что поменялось — это его перерождение из крови и плоти в список нулей и единиц. А еще угнетающая теснота в чужой голове, где все перемешивается в одну непонятную кашу, и только один из них остается в здоровом рассудке.       Внешне город постарел знатно, завонял пуще прежнего миксом мочи и спермы. Найт-Сити давно уже жестко трахнут раком в сраку корпоратами, не оставляя ни одного живого места: фермеров не осталось, люди не доживают до старости, умирая или от пули, или от заболеваний. Люди, в принципе, тоже далеко не ушли — фетиши на импланты как были, так и остались, но теперь они не только у военных и полицейских. Улицы заплесневели, неон стал ярче, музыка — хуже, ужаснее, превращаясь в безвкусицу для уебанов.       Джонни подумывает, что он немногое потерял, погибнув.       Это если с какой стороны посмотреть.       Раньше, только появившись в голове наемницы, Джонни ничего не чувствовал: ни ветра, ни температуры, ни тембра собственного голоса. Словно был слеплен из папье маше, оставленный на солнце засыхать. На счет папье маше Джонни уж поспорил бы.       Но сейчас, переродившись как блядский феникс из детских сказок, ощущает собственный пульс и скрежет зубов. Это как вернуть зрение слепому.       Джонни не хочет смотреть в глаза цене, из-за которой все возвращается.       Вся его судьба — это злобная сатира и незаконченный сюр.       Беспорядочный шум его мыслей и ночного города прерывает чья-то тлеющая сигарета рядом и жутко сопливый нос, который так глупо притворяется в обратном. Джонни не был готов к ее слезам.       — Джонни, я боюсь потерять себя, — Ви курит жадно, словно это последняя сигарета за эту ночь. Курит в первую очередь вовсе не для себя, а для Джонни, читая его дурацкие просьбы по губам. — Забыть всех, потерять все, оставить после себя… пустоту.       Джонни пытается вспомнить, смотря себе под ноги, что он сказал не то, чтобы свидание пошло по наклонной. В каком моменте идиллическая вереница рухнула, не давая восстановить себя.       Не понял, на каком моменте Ви начала беззвучно рыдать.       Приглашая ее на встречу прямо во время перестрелки, рисковал всем. Это было, конечно, очень гениально, но понимал, что в другой раз найдет сотни и миллион причин, почему делать этого нельзя. Мозг сам начнет отговаривать, шептать на ушко, как злая мачеха, что Ви не согласится и все, что будет сказано — будет использовано против него же при каждой крупной ссоре. О да, когда Джонни чувствует свое моральное превосходство, это чувствует и Ви, следовательно, она старается душить его больные темы.       Уточнил, что это свидание не несет за собой ничего интимного или того, что может смутить или оставить каверзные вопросы висеть в воздухе. Джонни не нужны дополнительные проблемы.       Надо, чтобы Ви поговорила. Ему большего не надо.       Подвешенное психическое состояние Ви увидел очень поздно: стал выдавать безразличный взгляд, неохотные диалоги с друзьями, истерические рыдания в подушку по ночам. А еще эмоциональные качели, которые пускают по кругу не только Ви, но еще и Джонни, в сотый раз подтверждая, что этот ансамбль не приносит ничего позитивного.       Он никогда за ней по ночам не следил и не собирался, но в ту роковую ночь, когда его собственная энграмма билась в судорогах, появился перед ней, застав в очень плачевном состоянии.       И чтобы избежать вопросов, Ви нагло игнорировала.       У Джонни давно мертвы все эмоции, но ее слезы и глубокое отчаяние вынуждало кровь кипеть.       Джонни был согласен выбрать и оплатить ужин. Конечно, оплачивать будет не он, но это издержки производства.       Пытался найти во воспоминаниях, какую еду любит, но Ви ругает его за такое излишнее панибратство. Ему хотелось порадовать ее, вызвать хоть что-то положительное, прогнать к чертям тоску и мрачность, которую скрывала даже от него. В голову ничего не лезло, кроме самого обычного свидания на крыше в компании двух сигаретных пачек, бурбона и острой лапши. Как, блядь, избито.       Джонни хочется поругать себя, что это — единственный дорогой подарок, который в силе ей отдать.       И ему от этого никак не лучше.       — Ты меня вообще слушаешь? — Ви смотрит на него, собрав ноги в коленях на пластиковом стуле. — Если тебя что-то волнует, мы можем это обсудить, Джонни. Рассвет еще не скоро. У нас есть еще время.       В этом и проблема: время еще есть.       Если бы он мог, он бы рассказал; если бы он знал точно, что хочет ей сказать, он бы сказал.       В себе рыться Джонни не любит. Не от того, что это занимает уйму времени и приходится много анализировать, а из-за того, что становится от себя тошно.       Но Ви… Ви может топить в нем арктический лед. Она стала ему другом, о котором и мечтать не мог.       Джонни обращает на Ви внимание, сбрасывая пепел, собирая в кучу мысли.       — Это я тебя позвал на свидание, это я предложил тебе поговорить, и это я буду тебя слушать. Забудь про меня, уже немаленький. Сам разберусь со своими проблемами, — будто обреченно пожимает плечами он. — Я готов выслушать тебя и любой твой бред. А может и не бред.       Джонни невооруженным взглядом видит, как Ви старается спрятать слезливые глаза, всячески пытаясь его обмануть, поправляя или тушь, или горькую сигарету в зубах. Он ненавидит слезы. Он просто не может видеть чьи-то слезы, особенно бессильные, жгучие, непрошеные. Потому что тогда надо подбирать слова, думать, о чем говоришь.       Мощный неон с соседнего небоскреба показывает всю ее уязвимость перед скорой смертью, и это так на нее не похоже, — Ви никогда и никому не покажет свои слезы и боли, пряча их глубоко-глубоко. Туда, куда даже Сильверхенд побоится спускаться. Разбитая, убитая изнутри Ви — в прямом и переносном смысле — не хочет сдаваться без боя. Да, внутри нее, где-то в мозжечке, замечает, как Ви обвиняет его во всех своих бедах. Но разум и здравый смысл кричат ей напролом другое, и воспоминания рокера доказывают самую логичную точку зрения.       Что, как минимум, не по своей воле стал энграммой.       — Ты хоть что-то чувствуешь? — голос Ви дрожит, и тушь тонкими ручьями потекла по щекам. — Ну, в смысле, чувствуешь эмоции мои? Радость, удовольствие, грусть? Вкусы?       — Раньше были жуткие опоздания. Целые сутки мне требовались, чтобы понять, что ты в свой кофе добавляешь слишком много сахара. Про секс молчу — там все наоборот.       Ви усмехается, не прекращая смотреть на него. Джонни выглядит полностью отрешенным: не хочет смотреть на нее, потому что тогда сводит скулы. Это не в его компетенции. Вне игры кошки-мышки, в которую изначально играли.       Джонни слишком слеп, чтобы смекнуть, что это свидание станет чем-то более важным, чем просто разговоры от самого сердца.       — Ты не фанат сладкого?       — Нет. Не в таких количествах.       — Прости, — выдыхает сигаретный дым. — Напомни мне в следующий раз, чтобы вместо пяти кубиков кидала четыре с половиной. А за оргазмы не извиняются.       Джонни улыбается ей в ответ, мимолетно радуясь, что обстановка менее напряженная.       — Ты не для меня же пьешь кофе, — его цифровое сердце сжалось, словно в тисках, увидев новые слезы на глазах.       — Но курю-то для тебя.       — Завтра брошу, честное слово.       — Не бросишь.       — И мы оба об этом знаем.       Джонни клянется, что не выдержит еще одну дозу слез. Будет ждать, сколько потребуется, чтобы Ви отпустила и простила гештальты. Джонни, блядь, так устал от ее масок сильной и стойкой, которую никаким дробовиком или хромом не возьмешь; никакими евродолларами не купишь.       Так хочется взять ее за шкирку, поднять над землей и поставить на место. Чтобы прекратила страдать, мечтать о лучшей жизни, которую собиралась выстраивать с Уэллсом. Это он уже слышал тысячу раз, каждый раз закатывая глаза, не сдерживая свое пиздатое красноречие.       Джонни так далеко до Папы Карло, так блядь далеко до человека с эмпатией… но неукротимое желание помочь стало жирнее, затмевая его раздутое до неебических размеров эго.       Смотря в ее слезливые крашеные глаза, ее система передает ему, что с секунды на минуту у Ви случится нервный срыв.       Джонни не против исчезнуть прямо сейчас, чтобы не быть свидетелем.       — Я просто… просто уже не знаю, как перестать винить тебя в этом, — пальцы с сигаретой дрожат, а горло словно стянули проволокой. — Я трезво понимаю, что не ты по своей прихоти попал ко мне в голову, но именно твоя нервная система переписывает мою.       Джонни ничего не хочет отвечать. Все их ссоры начинались именно так.       Докуренная до конца сигарета летит с крыши, слезы с тушью — тоже.       — Но я не хочу терять с тобой связь навсегда. Без тебя этот город совсем не тот, моя жизнь не станет прежней. Все поменяется. Все уйдет в прошлое, что ценю сейчас.       — Все поменяется и в других случаях, — намекает Джонни, бдительно стараясь обходить острые углы. Как же он старается. — Эта ситуация с чипом — самая худшая хуйня, которая могла с нами случиться. Может быть, я и исчезну навсегда, но человек жив, если жива память о нем. Или как там блядь говорится?       — Ну, тогда, вы и не умирали, Джонни Сильверхенд. Я до сих пор слышу твое имя и музыку. Теперь лично знаю твоих бывших. Не самые приятные знакомства.       — Друзей не выбирают, понимаешь?       Бесконечная сигарета не приносит больше удовольствия, и Джонни стреляет ее в пустой стальной кег для пива. Красные огоньки икринками разлетелись на пол, медленно оседая. Они вновь погрузились в неловкое молчание, и каждый из них пытается найти слова, не задевающие душу. Джонни потирает переносицу в тягостных размышлениях, что ему делать дальше, слушая громкий гул города и тихое хныканье подруги. Не таким он видел свидание. Вовсе не таким.       Его руки начинают фонить, а город — покрываться пикселями, которые вызывают у Ви адскую боль. Рокер медленно расплывается, и Ви встает с места, вынуждая того посмотреть на нее. Уже не скрывает слез, стирает влагу с щек и только сильнее размазывает ее, и встает напротив Джонни, протягивая ладони с жестком «иди ко мне».       — Что ты хочешь?       — Подними свою жопу и узнаешь.       Упирается руками в подлокотники, без доли радости выдыхая грудью. Ви отчетливо, слишком ясно понимает, что Сильверхенду неуютно, пытается убедить, что это вовсе не его вина. Только она не может так цинично соврать, смотря Джонни в глаза, которые так хочет ненавидеть. Но не может.       Не успевает поднять взгляд, и тут же Ви обнимает его крепко, не спрашивая ни разрешения, ни мнения. Длинные имплантированные руки цепко объяли его, скользнув под его собственные. Пылко обнимая его, чувствуя живительное тепло и очередной ступор, ей хочется вовсе сорваться на дикий рев: под механическим маникюром она чувствует грубость его бронежилета, чувствует его дыхание в унисон и стойкий, приевшийся сигаретный смрад.       Джонни дышит, как дышит она.       Джонни такой же теплый, как и она.       Джонни не находит в себе воли сразу ответить на ее объятия, растопырив руки от нее. Но не может не ответить, и жарко обнимает в ответ, обхватывая позади плечи. Ви жалко уткнулась ему в сгиб плеча и шеи, стараясь не испачкать его соплями и слезами, иногда легонько потирая глаз об лямку бронежилета. Неукротимый рокер впервые в жизни не находит в своем кладезе знаний слова, которые разорвут гнетущее новое напряжение. Это на него не похоже.       Чип сжирает ее нервы, как рак на терминальной стадии. Этому паразитизму нельзя радоваться, — Джонни чувствует всю ее боль, которая сейчас слезами течет по его плечу, как свою собственную. Сердце ее ревет, душа — бьется в клетке словно птица, которой медленно обрезают крылья. Ви горько рыдает, ногтями цепляясь за бронежилет, как за спасательный круг.       Ноги не хотят больше держать ее тело, а лицо устало быть опухшим.       Вот, чего он добивался от свидания — крика души.       Не своей, нет… а ее искаженной его системой души.       — Д-Джонни…       — Мм?       — Ты сейчас лазаешь в моих мыслях?       — Нет.       Ее нос всхлипнул, а руки сильнее обняли его тело.       — Тогда извини меня, если что-то сделала не так.       Внутренние процессы Сильверхенда сделали сальто и упали головой вниз.       — Ты чего… не смей извиняться, — чтобы придать уверенности словам, Джонни приступает гладить аккуратно ее по голове, чувствуя жесткие волосы, убитые дешевой краской и попутным ветром. — Ты ни в чем не виновата. Ты не была виновата с самого начала, просто выполняла то, что тебе сказали. Ни о чем не волнуйся, я помогу тебе со всем дерьмом. Ты можешь полностью рассчитывать на меня.       И тут разъебанное психическое состояние Ви дает о себе знать: рыдает навзрыд, царапая бронежилет и притягивая еще ближе, когда Джонни итак врезается ей в грудь и медленно гладит волосы. Грудь Ви надрывно дышит, а эмоции, которые считывает, как открытую базу данных, не могут фильтроваться по приоритету. Какой же жуткий хаос творится в ее голове, и с каждым днем он сильнее и сильнее таранит ее, сбивая с ног и вынуждая падать в обморок.       Ее голова под завязку забита горем, непринятием, благодарностью и счастьем.       И каждая из эмоций относится к Джонни.       Ви не заслуживает всего этого. Если в этом сучьем городе есть список на такую хуевую казнь, то Ви должна быть в нем самая последняя.       Она вообще не должна в нем быть.       Джонни решил для себя, что будет стоять с ней в обнимку и гладить ее волосы ровно столько, сколько захочет она. Плевать на позднее время, ночной холодок и на недоеденную ублюдскую лапшу, которую, сука, ненавидит, — Ви терпит слишком много боли каждый день, высиживает в себе, как любимое чадо, которое обязательно в будущем отблагодарит. Джонни во многом с ней не похож, их настигают страшные разногласия, и они ругаются как уличные собаки за брошенную кость, но сейчас, пока обнимает его, как в последний раз с такой надеждой и любовью, ставит на кон все, не желая подрывать растущее доверие к нему.       Несмотря на его отвратительный характер и идеалы, Ви не питает к нему свирепой ненависти и может жить с ним на одной территории.       Джонни выслушает все, что скажет Ви. Джонни вытерпит все, что сделает Ви назло ему или потому что так захотела.       — Джонни, ты шутишь?       — Что…       — Я увидела твои мысли, — Ви отстраняется от него, рукавом убирая с его плеча собственную влагу с тушью. Джонни перетрясло от этого жеста. — Ты правда так много готов сделать ради меня?       Джонни не был готов делиться с ней такой информацией. Новая сторона его темной души для него тоже в новинку, и в первую очередь хотел сам все это переварить и утрамбовать. Готов обсуждать это только с собой и собой, не нагружая Ви еще собой, своими мыслями, своими переживаниями.       Легкий ветер гуляет в ее волосах и мокрых ресницах, и Джонни невесомо убирает железной рукой остатки туши на скуле.       — Я если сказал, что помогу тебе, то это должно значить только одно, — серебристый металл ласкает ее волосы, убирая торчащие у лица пряди. Они больше не кажутся ему такой травой. — Просто доверься мне, я о многом не прошу. Хотя бы раз искренне, полностью, без скепсиса. Это будет лучшее, что я смогу получить от тебя.       — Самый дорогой подарок?       — В точку.       Джонни никогда не умел должным образом поддерживать: ни словами, ни жестами, ни поступками. Все, на что был горазд — это великое множество сарказма и желчи, подбрасывая дров. Никогда не знал, на что способен, когда рядом рыдает человек, которому вовсе небезразличен; который чтится с его мнением, даже если оно полное противопоставление. Джонни пригласил Ви на свидание ради задушевных разговоров, лишь бы отвлечься от дрянной судьбы.       Джонни вышел из колоссальной зоны комфорта, появившись тогда около врага, которому Ви прострелила лоб, сказав: «я хочу пойти с тобой на свидание и это не обсуждается».       Все-таки, находясь в ее голове, в нем многое перемкнуло без предохранителя.       И отрицать истину, Джонни, по своей природе, не привык.       Его сердце пропустило мощный удар, и он клянется, что оно разорвалось. Но это сердце Ви, которое так остро отреагировало на его слова, и она вновь обнимает его с такой силой, что ребра грозятся треснуть даже через толщину жилета.       Джонни опять наступает на одни и те же мерзкие грабли: он опять не знает, как реагировать. И он без понятия, как угомонить этого демона.       — Я доверяю тебе, Джонни.       Это то, что ему надо было услышать.       — Пообещай мне одну вещь.       — Смотря какую…       — Пообещай мне, что будешь писать мне.       Это то, что он не хотел услышать.       — Я не могу же такое обещать… это слишком.       Нет. Нет-нет-нет.       Ви не собирается слушать его: мотает отрицательно головой так яростно, насколько может, все так же обнимая его, как родного.       — Пообещай мне… что будешь давать о себе знать.       Джонни уже в глубоком осадке, что ей ответить.       Отстраняется от него, освобождая из клетки, и Ви видит слишком ясно, что он не хочет ей такое обещать. Может гарантировать молчание, едкие шуточки и изобилие историй с концертов, но не то, что даже ему дается с трудом.       У Джонни целый ебаный булыжник в горле, и Ви напротив не придает ему спокойствия и равновесия, — она стоит на своем и ждет, когда он скажет именно то, что она хочет услышать, даже не ставя во внимание факт, что они оба понимают, что обещание будет ложным.       — Я даю тебе слово, что буду писать тебе.       Снова, будто по привычке, Ви обворожительно улыбается ему, Джонни, абсолютному бессердечному мудаку, который всегда гасит ее скандалы за считанные моменты.       Так наивно верит ему, как ребенок, который доверился незнакомому дяденьке и его вкусной длинной конфете на палочке.       Джонни улыбается ей в ответ, смотря куда-то в глубину протесанной души, пытаясь не ходить по осколкам, не причиняя большую боль. Его манеры медленно впитываются в нее, и она принимает их, как кухонная губка всю грязь и жир.       Джонни понимает, насколько Ви мила и жестока для этого города.       Джонни понимает, что цинично спиздел, не переставая ненавидеть ее горестные слезы.       Спасибо за прекрасное свидание, Джонни.       Говно вопрос, Ви.