Кто я?

— Кто я? Ну же, виконт, кто я на этот раз? — Догадайтесь, — улыбнулся Генри. Нахал. Адриан вздернул манжеты, оголяя тонкие аристократичные запястья — единственное наследие, оставшееся от отца-герцога, выгнавшего хорошенькую горничную при первых признаках округлившегося живота. Он приоткрыл стеклянную дверь в сад, позволяя любимым ароматам жасмина и цитруса скользнуть внутрь и превратить крохотную комнатку бедного актера в экзотическую цветочную лавку. — Вы определенно несносны, — сказал он, замирая в проеме так, чтобы чувствовать спиной весенне-робкие прикосновения солнечных лучей. — Как я могу догадаться, если вы настолько непредсказуемы? Ради вас я уже был дьяволом, пиратским капитаном, римским императором, лесным царем, суккубом и нищим художником. Кто знает, где полет вашей фантазии приземлился на этот раз. Рассказывайте, ну? Генри сдвинул к переносице круглые очки в хрупкой золотистой оправе. Знакомая привычка. Нос у Генри такой тонкий, что игривым стеклам не терпелось скользнуть по идеальной горке и, бликуя солнцем, уткнуться в крылья носа. Так даже лучше. Проклятые очки — напоминание о столь же прозрачной, но столь же неизбывной стене между ними — из наследственных миллионов, престижного университета, венчального кольца и блестящего будущего. Обо всем этом удавалось почти забыть, когда линзы не мешали разглядывать глаза цвета густого вернского шоколада и можно было наслаждаться их временной беззащитной близорукостью. Хотелось верить, в эти моменты вместе с реальностью для Генри размывались и границы дозволенного, и однажды можно будет… Не сегодня. Линзы уже взлетели вверх, наводя резкость на запреты и статус. Они встретились взглядами, и Генри коротко выдохнул, будто тоже сожалея. — Хорошо, — сказал он, откидываясь в кресле. — Имейте в виду, Адриан, вы удивитесь. Наивное заявление. — Боюсь, я достаточно закален и приму от вас любую новую личину без волнения. Так кем вам угодно сделать меня на этот раз? Вдалеке раздался лай — Шелли выясняла отношения с очередной бабочкой. Адриан отвлекся и вздрогнул, услышав уверенное: — Женщиной. Что-то в этом слове или в том, как оно было сказано, отозвалось волнением, и Адриан покинул свой теплый пост, заходя в тусклую комнату. Он опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и взглянул в блестящие предвкушением темные глаза. — Что же, — сказал он после небольшого молчания, — поздравляю, я и в самом деле удивлен. Вам кажется, я смог бы сыграть женщину? Он посмотрел в зеркало поверх плеча Генри, придирчиво оценивая тонкость черт, густоту ресниц, выразительность губ. Что же, пепельные волосы достаточно длинны, чтобы обойтись без парика, скулы можно скрыть белилами, глаза подчеркнуть гримом, фигуру смягчить костюмом, но достаточно ли этого, чтобы… — Вы смогли бы сыграть что угодно, мой друг, — мягко сказал Генри, перехватывая его озабоченный взгляд. Не желая нарываться на лесть, Адриан кивнул. Он привык ревновать Генри к собственному таланту. В такие моменты мечталось быть бездарностью. — Продолжайте, виконт, прошу вас. Он достал из кармана пиджака портсигар — стерлинговое серебро, цветочная филигрань, красная шелковая подкладка (подарок Генри, разумеется, — откуда у актера такие карманные?) — и прикурил тонкую сигарету. Генри молчал, обрисовывая тоскливым взглядом то ли непозволительную для его здоровья привычку, то ли недоступные для него пальцы. Адриан уверил себя, что второе, — в конце концов, он каждый вечер обманывал сотни зрителей, разве нельзя порой позабавиться и самообманом? Генри немедленно все испортил, взглянув с таким восторженным обожанием, что места никакой другой любви в нем попросту не хватило бы. Улыбаясь, он по своему обыкновению чуть дернул верхней губой, словно оглаживая зубы изнутри, и смешное движение отдалось безнадежной теплотой где-то между позвонками. Адриан повел плечами, прогоняя нелепое чувство. — Итак? — напомнил он. — Итак, — Генри открыл свои записи и перевернул пару исчерканных каракулями страниц. — Представьте, наш герой — актер бродячего театра… — Постойте, вы хотели сказать «героиня»? — Нет-нет, я не ошибся, слушайте же. Наш герой — актер бродячего театра. Умен, талантлив, чертовски красив… — Совсем как я, — вставил Адриан, делая новую шипящую затяжку. — Совсем как вы, мой дорогой друг, — согласился Генри. Затейливый дым клубился вокруг его головы, пририсовывая то ли нимб, то ли рога — Адриан никак не мог определиться. — И что же с ним происходит? — Его труппа выступает по городам с язвительной пьесой о жизни местных аристократов — включая графов и баронов, епископа и даже короля и его младшего брата. Народ смеется до упаду, щедро кидает монеты, но в один прекрасный день после представления за тремя главными актерами приходят люди в серых униформах. Наших героев вяжут. Дальше — тюрьма. Они в ужасе, ведь судьба оскорбителей короны незавидна. Смиряясь с близкой смертью, они прощаются друг с другом, как вдруг в камеру к ним заходит богато одетый человек. Король. — Сам король? — Так и есть. Оказалось, путешествуя инкогнито по стране, его величество увидел представление труппы… Шелли ворвалась внутрь длинноногим взмыленным торнадо. Сделав пару кругов по комнате и смахнув хвостом книги со всех поверхностей, она ткнулась пожелтевшим от пыльцы носом в колени, требуя внимания. Сопротивление было бессмысленным, Адриан подчинился. — Неужели король был так задет пьесой? — усмехнулся он, проходясь ладонью между подрагивающих от наслаждения ушей. — Или же так оскорблен плохой игрой? Получив порцию ласки от хозяина, Шелли развернулась к Генри. Тот перенял эстафету с видимым удовольствием. — Ни то, ни другое. Видите ли, крошечное государство, в котором происходят события, достаточно богато, чтобы быть лакомым кусочком, но и достаточно зубасто, чтобы противостоять нападкам извне. Соседи голодно поглядывают, но до поры до времени сдерживают свои аппетиты. И все же король небезосновательно считает, что некоторые его приближенные, во главе с его младшим братом, задумали переворот. Но доказательств нет, а секретная полиция не может найти улик, так что единственный способ выведать правду — ввести в ряды заговорщиков своего человека. И представьте себе, во время пьесы король был так впечатлен мастерством, с которым бродячие актеры изображали аристократов, что теперь предлагает им особенную роль: под видом путешествующих богачей втереться в доверие местной знати, добиться приглашения на грандиозный праздничный бал во дворце брата короля и, проникнув на тайную встречу заговорщиков, раскрыть их планы и спасти королевскую жизнь. — Весьма опасная пьеса. — Но награда в случае успеха — благосклонность короля, и актеры соглашаются. В стеклянной двери мелькнула желтая с синим бабочка, словно подхваченный ветром шелковый платок. Шелли немедленно отозвалась возмущенным лаем. — Однако я не вижу во всем этом женщины, — заметил Адриан, когда белоснежно-пятнистая катастрофа сорвалась за двери в погоне за крылатым нарушителем. — Дело в том, что трое взрослых мужчин, путешествующих вместе, могут вызвать подозрение, и в ходе препирательств актеры принимают решение изображать почтенное семейство: стареющий отец, его верный слуга, а также прекрасная дочь, наследница отцовских миллионов и невеста на выданье. Эту роль и предстоит сыграть нашему герою. — Генри вздернул очки к переносице: — И именно эту роль, в случае согласия, предстоит сыграть вам, мой дорогой друг. Что скажете? Готовы? Адриан пригладил бархатный подлокотник, ощущая нежную шершавость подушечками пальцев. — Не уподобляйтесь Шелли, виконт, одного нетерпеливого уиппета мне достаточно. — Он скользнул взглядом за стеклянную дверь, где снова звенел озабоченный лай. Что угодно, лишь бы не смотреть на восторженную улыбку, сопротивляться которой было не легче, чем умоляющим глазам голодной собаки. — Для начала расскажите, что от этой дамы потребуется. Вряд ли ее роль ограничится кринолином. Во что, кстати, она будет одета? — Полностью на ваше усмотрение, мой друг. Наши гости прибыли издалека, так что костюм экзотической красавицы определяйте сами. Адриан задумался. — Ничего откровенного, ведь ей… то есть, ему придется прикрывать… сами понимаете… Думаю, высокий ворот, глухое декольте. Зато можно, пожалуй, хорошенько открыть спину. Добавить жемчуг, бутафорские камни… цепочки… шелковые ленты в волосах? — он почувствовал, что увлекся, поднял глаза и встретился с игривым взглядом — бессовестный Генри наблюдал за ним, весьма довольный собой. Адриан досадливо цокнул языком — актеру следует быть наглухо запертой шкатулкой с тремя потайными доньями, а не открытым нараспашку бельевым шкафом. — Детали можно будет обсудить позже, — сказал он небрежно, и поднял предупреждающий палец, — если я соглашусь. Пока что продолжайте. Что происходит после того, как герои проникают в столицу? Не в силах усидеть, Генри принялся мерить комнату шагами. Сейчас, погруженный в свою фантазию, он был особенно красив. Лицо его приобрело вдохновленный вид, щеки порозовели, он то и дело встряхивал волосами, будто густая каштановая шевелюра мешала думать. — Итак, наши актеры прибывают в город за месяц до праздника, селятся в лучшей гостинице и принимаются эксцентрично сорить деньгами. Очень быстро по столице ползут слухи, и уже через пару дней у них на руках приглашение во дворец брата короля, куда знать съезжается каждый вечер для танцев и общения. Наш герой — его настоящее имя Уикхем — сразу по приезде очаровывает весь двор… — Разумеется. — Он увлекает аристократов блестящими манерами, разговорами о политике, острым умом и не менее острым языком. Его внимания добивается даже брат короля, и Уикхем никому не отказывает в танцах и разговорах, но любые другие предложения отклоняет, ссылаясь на строгость отца. — Генри остановился, взмахнув руками: — О, я так и вижу, как вы играете этого утонченного манипулятора! Как он с вашей легкостью водит за нос богачей, грациозно флиртует, заставляет их разве что не ползать за его подолом. Разыгрывается искусная комедия положений. Происходит множество нелепых ситуаций, неловких недоразумений, пару раз Уикхема едва не разоблачают, но благодаря смекалке и находчивости он неизменно спасает себя и друзей. Все идет по плану, пока однажды… — Однажды? — спросил Адриан и вдруг осознал, что забытая сигарета почти догорела, а сам он подался вперед, ловя каждое слово. Энтузиазм Генри был заразительнее осенней инфлюэнции. Какая неосторожность! Почему истории, рассказанные этим человеком, действуют сродни молодому вину — голова кружится, в груди горит, а тайные чувства жгут кончик языка? Как он наводит свои чары? Где взять противоядие? Адриан выдохнул, сделал последнюю затяжку, отрезвляясь. — Однажды? — переспросил он спокойнее. — Однажды на бал является молодой граф Себастьян Бериал, наследник большой фамилии, богатейшего рода и золотых домов, и принимается наводить фурор. Он впечатляет всех своей открытой насмешливой манерой и бесстрашной правдивостью: в первый же вечер он объявляет высший свет страны сборищем баранов, епископа — слепым пастухом, а брата короля — бессердечным живодером. Не стесняясь запыленных от долгой дороги сапог и поношенного сюртука, он ест и пьет королевские угощения, а потом с упоением танцует, благо гордый профиль, высокий титул и непринужденная галантность превращают его проступки в глазах дам из смертельных грехов в милую чудаковатость. — А Уикхем? — Уикхем находит его общество освежающим. Он видит, что Себастьян увлечен им как женщиной, но не противится этому, ведь угрозы в приезжем аристократе нет, а общение с ним радостно и легко. Себастьян много путешествовал и теперь щедро делится рассказами, так что Уикхем не только с интересом слушает его на балу, но и, не задумываясь, соглашается прогуляться с графом по вечернему парку. — Весьма неосмотрительно. Генри остановился сзади и положил руки на спинку кресла. — Пощадите Уикхема, он уже неделю крутится среди скучнейших идиотов на земле. — Вот, значит, что вы думаете по поводу высшего света? — спросил Адриан, поворачиваясь. Лицо Генри было так близко, что когда он усмехнулся, теплый воздух коснулся губ. — И нисколько этого не скрываю. Адриан отвел глаза, выпрямляясь. Снова хотелось курить, но сердце и так заходилось ритмом, а в горле першило. Он потянулся к низкому бамбуковому столику и поднес к губам фарфоровую кружку с остывшим чаем. — Продолжайте, виконт. Что происходит между ними в парке? Генри уселся в кресло. — Они гуляют между яблоневых деревьев, Себастьян рассказывает о своих геройствах в диких джунглях… — …конечно, привирая. — Пусть это останется на его совести. Они долго наслаждаются обществом друг друга, а когда сгущается вечер, устраиваются в небольшой беседке рядом с фонтаном. Себастьян упоминает об экзотичном народе тувау далеко на юге и их необычных ритуалах приветствия и прощания. — Чем же необычно их приветствие? Генри остановился, словно в нерешительности, и снова чуть дернул верхней губой. У Адриана потеплело в груди. Отчего безобидный жест отдавался тягучим желанием? Казалось, разденься он здесь посреди комнаты, Адриан воспылал бы меньше. Возможно, дело в том, что раздеться мог любой, а вот эта крошечная деталь была присуща лишь Генри? Такая же особенная черта, как цвет глаз и длина пальцев — только в отличие от остального, достаточно мимолетная, чтобы быть заметной лишь тому, кто подолгу смотрит, впитывая каждый жест. Адриану. Генри все молчал, и он напомнил: — Так что же в их приветствии необычного? — Вместо рукопожатия они приветствуют друг друга… прикосновением к запястью. — К запястью? — Демонстрация уязвимого места доказывает доверие и отсутствие оружия — прекрасный способ начать дружбу. Кожу под манжетами закололо, Адриан сжал вмиг похолодевшие пальцы. — И что же Уикхем? — Соглашается попробовать. Общение с Себастьяном ему приятно, его шутки — остроумны, его манера — уважительна. Он без сомнения протягивает руку и требует: «Покажите!». — И? — И… прикосновение ошеломляет его, приводит в смятение. Он понимает, что очарован Себастьяном — и не только своей женской ипостасью. Подобные чувства к мужчине для него не в новинку, но сейчас, здесь, им не место. Адриан нахмурился. Генри никогда не стеснялся поднимать скандальные темы в своих пьесах, но прежде страстными чувствами друг к другу пылали бесполые духи, безгрешные боги, неотягощенные моралью дикари, здесь же… двое мужчин, пусть один из них и одетый в юбку… Адриан не был уверен, как к этому относиться. — Не слишком ли много последствий от одного лишь запястья? — спросил он сухо. — Разве может краткий жест вызвать подобные чувства? Генри придвинулся: — Позвольте, я покажу? Зря. Зря это все. Подобные вольности не могли закончиться ничем хорошим. Адриан вернул кружку на столик. — Покажите. Он поддернул кружевной манжет, обнажая запястье, словно перед приемом кровопускателя, — и с таким же трепетом замер, ожидая прикосновения пальцев-скальпелей, готовясь к неизбежной боли. Он смотрел на свое запястье, словно впервые. Какое и в самом деле беззащитное место — ленты вен под прозрачным маркизетом кожи, несколько небрежных поперечных линий, светлое родимое пятно, застывшее точкой на этом нотном стане. Генри занес руку, и Адриан затаил дыхание. Мягкость, вот что он ощутил. Легкие мурашки, скользнувшие вверх по предплечью. Нежная дрожь в пальцах. Тепло. Он не был ошеломлен, как Уикхем, но ведь и чувства к Генри не были для него сюрпризом. Всего лишь очередное подтверждение, как прикосновение к старому шраму. Да, да, я все еще здесь, да, от меня не избавиться, да, ты никогда не будешь прежним. Сдерживаться было нелегко, но титул ведущего актера Адриан оправдывал не впервые. Генри по-своему истолковал его молчание. — Глупость, да? Лучше заменить на что-то другое? Видите ли, мне не хочется выставлять Себастьяна хамом, а прикоснуться к даме по-другому… — Нет-нет, — перебил Адриан, опуская манжету до пальцев, словно так можно было запечатать теплоту, что все еще гуляла по коже. — Оставьте. Уверен, на темной сцене в декорациях парка эффект будет совсем иной. Продолжайте, прошу вас. Что делает Уикхем? — Сбегает. Приносит извинения и поспешно удаляется, решив прекратить всяческое общение с графом. — Подозреваю, ему это вряд ли удается, — мрачно усмехнулся Адриан, ощущая теперь некоторое родство с несчастным, терзаемым обстоятельствами героем. — Увы, тут вы правы. Пока Себастьян безуспешно пытается выяснить перемену настроения красавицы, делает подарки и комплименты, признается в искренних пылких чувствах, Уикхем держится холодно и отстраненно. А в это время его друзья начинают беспокоиться. Время идет, а наладить более тесные связи и услышать хоть намек о готовящемся заговоре так и не получилось. И вот однажды в разговоре с дамами Уикхем выясняет, что отец Себастьяна раньше был весьма близок с братом короля, а с епископом и вовсе состоял в дальнем родстве. — Неужели Себастьян предатель? — Судя по всем уликам так и есть, ведь появился он в весьма удобное для заговорщиков время. Теперь перед Уикхемом новая задача: любым способом добиться от Себастьяна информации о заговоре. — Бедный мальчик… — Скрепя сердце, он кардинально меняет свое поведение. Теперь он ласков с Себастьяном, принимает его дары, танцует с ним на балах и подолгу гуляет в парке. С каждым днем его ужас растет, ведь притворяться ему не приходится, этот человек ему приятен и близок, с ним легко и свободно, но ежедневное предательство щедро окрашивает радость горечью. Уикхем буквально теряет голову, разрываясь между долгом и чувствами. И вот, наконец, за день до праздника — удача. Себастьян сообщает о большой тайне, которую смог бы доверить только самому близкому. Тому, кто не предаст. Снедаемый чувством вины, Уикхем твердит себе, что для него нет ничего важнее жизни короля, и призывает Себастьяна поделиться. Себастьян медлит. Тогда Уикхем решается на отчаянный шаг: он предлагает Себастьяну сыграть партию в шатрандж — настольную игру вроде шахмат, в которой Уикхем — непревзойденный мастер. Условия такие: если Уикхем выигрывает — Себастьян делится тайной, если же проигрывает — выполняет любое желание. — И что же? — Уикхем проигрывает. — Вы говорили, он мастер… — Он понимает, что не хочет знать тайну Себастьяна. Ведь если тайна о заговоре — Уикхем станет причиной его смерти. Пальцы занемели, стискивая подлокотники кресла. Адриан словно уже проживал жизнь Уикхема на сцене. Слова! Генри всего лишь говорил слова, а Адриан уже ощущал жар ослепляющей рампы, затаенную тишину зала, сгущенный запах пыли и масляного грима. И чужие выдуманные чувства, что выворачивали грудь, проливались кипятком по позвоночнику, без спроса дотрагивались до непозволительно интимных мест. — Какое желание загадал Себастьян? — спросил он, не сразу находя голос. — Позволить ему совершить ритуал прощания племени тувау. Тройной поцелуй — ладонь, шея и губы. Благодарность за тепло, за доверие и за единение душ. Адриана бросило в пот. Голова на мгновение закружилась, и рот воспользовался отсутствием контроля. — Покажите! Генри взметнул беспомощно-близорукий взгляд. Кажется, он забыл или намеренно не желал навести резкость — очки так и остались болтаться на крыльях носа. Стало тихо, даже сад перешел на шепот. Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь себя и испытываешь его дружбу? Зачем? Скажи, что это шутка. Скажи! Адриан открыл рот, но было поздно. Генри осторожно принял вытянутую руку. Поднес ее к губам, развернул открытой ладонью. — Первый поцелуй — благодарность за тепло. Губы обожгли кожу. Адриан не отдернулся, подставляясь еще больше под ласку. Он бы сидел так сколь угодно долго, но Генри отстранился сам — и тонкая связь, что протянулась подобно струне между ними, порвалась. Генри поднял взгляд. На мгновение показалось, в его лице проступило другое чувство — не привычное детское восхищение, а голодная неизбывная тоска. Та, которую Адриан каждый вечер видел в зеркале и настойчиво замазывал гримом. Любовь без надежды. Но ведь это невозможно? Нет-нет, он слишком опьянен, ему просто привиделось. Адриан сидел, не смея двинуться. Генри не спускал с него глаз. — Второй поцелуй — благодарность за доверие. Адриан послушно дернул завязки на воротнике. Генри привстал, наклоняясь. Шею охватило жаром еще до прикосновения. Запах Генри, шорох его жакета, холод проклятой оправы, ткнувшейся в ухо. Адриана пробрало дрожью. Он сжал губы, сдерживая слишком громкое дыхание. Ну же, ну же! Поцелуй. Где-то под челюстью, но кожа горела так, что казалось, жадные губы везде. Слишком коротко, слишком мало. Захотелось запустить пальцы в густые волосы, прижать сильнее, заставить выжигать клеймо за клеймом — но Генри уже подался назад. Но ведь это не все? Там же еще… еще… Покажи мне этот чертов третий поцелуй! Лицо Генри было невероятно близко. Бледные щеки горели алым, зрачки расширились, превращая шоколад в крепчайший кофе. — Что происходит дальше? — прошептал Адриан. — Уикхем выдерживает первый и второй поцелуй, но перед третьим сопротивляется. Он знает, еще немного — и он позабудет обо всем. А это непозволительно, ведь он сам, как и Себастьян, скрывает страшную тайну. Тайну, которая разобьет их хрупкое счастье, положит конец смертельной пьесе, поставит под угрозу жизни друзей… Словно почувствовав его смятение, Себастьян отступает. «Еще не время, — говорит он, отстраняясь. — Оставим третий поцелуй до настоящего прощания». Генри сел в кресло, восстанавливая невидимую стену. Адриан осторожно выдохнул. «Оставим третий поцелуй до настоящего прощания». Ему все меньше нравилось, куда идет эта история. — Продолжайте, — потребовал он. — По прибытии в гостиницу, Уикхем обнаруживает, что его «отца» пригласили на тайную встречу после праздника. Брат короля пообещал титул и богатства, а в обмен потребовал отдать дочь в любовницы, на что «отец», конечно, согласился. И вот, наконец, время праздника. Уикхем весь вечер танцует с Себастьяном, понимая, что это их последняя встреча. Он улыбается, гуляет по парку и смело держит Себастьяна за руку, а ночью, переодевшись в мужское, следит, куда специальный посыльный отводит его «отца». По его наводке королевская стража вламывается в тайную комнату. Все заговорщики арестованы, включая брата короля, епископа и министра финансов. Их бросают в тюрьму. — А Себастьян? — В комнате его не оказалось. На следующий день весь королевский двор гудит о заговоре и трех бродячих актерах, что помогли его раскрыть. Дворец бурлит новостями. Король предлагает Уикхему и его друзьям место в столичном театре, но свободные души не хотят оставаться в пусть даже и золотой, но клетке. Уже через день они собирают вещи, чтобы отправиться в путь. Уикхем не надеется на встречу с Себастьяном: о том, что один из актеров изображал женщину, теперь известно всем. Генри замолчал, и Адриан откинулся на спинку стула, медленно осознавая реальность. Шелли вернулась из сада спокойной и довольной. Словно почувствовав настроение хозяина, она заботливо заглянула Адриану в глаза и уселась у ног, охраняя. Садовая статуя с мельтешащим хвостом. Адриан положил руку на холку, с благодарностью перенимая тепло. — Но ведь они встречаются? — Перед самым отъездом, — кивнул Генри. — Себастьян нагоняет их у городских ворот. Он долго разглядывает Уикхема в мужской одежде, а потом отводит его в укромное место для разговора. «Я хочу доверить вам свой страшный секрет», — говорит он, смущаясь. Оказывается, отец Себастьяна промотал все свои богатства в карты, и теперь кроме громкой фамилии у рода Бериал нет ничего. Себастьян был вынужден отправиться в столицу в поисках богатой и благородной жены. Но вместо этого он нашел… — Что он нашел, Генри? — Родственную душу. Такую, которой не важны ни титулы, ни деньги. Ни даже… фасон одежды. — Генри прочистил горло, помолчал. — Себастьян просит позволения отправиться в путешествие с бродячим театром, ведь им, знаменитым актерам, теперь может понадобиться охрана. Адриан потер лоб, чувствуя, как на виске пульсирует жилка. — Что это значит? Они вместе? — Каждый поймет в меру своей внутренней цензуры. — А третий поцелуй? — Третий поцелуй — благодарность за единение душ — заканчивает пьесу как прощание со зрителями. Адриан поднялся и подошел к двери, ведущей в сад. Воздух посвежел, мягко наступал вечер. Тюльпаны и гибискусы сонливо свернули нежные лепестки, запечатывая аромат до утра, а ночные флоксы только-только распустили лиловые юбки и покачивались на ветру, будто в поклоне. Темнота опускала занавес. Вокруг фонаря зачарованно закружились, мельтеша в аплодисментах крыльями, светлячки. Генри встал сзади, положил руку на плечо. — Что скажете, мой друг? — Это замечательная сказка, Генри. Очень важная. Жаль, что в жизни так не бывает. — Сказка может стать реальностью, если рассказать ее многократно. — Вы думаете? — Адриан обхватил плечи ладонями. В одной рубашке сейчас было зябко. — Возможно. Но это неважно, я все равно не смогу в ней сыграть. В голосе Генри не было обиды, лишь смирение, будто он не ожидал ничего другого: — Почему? — Генри… Ради ваших пьес, ради того, чтобы донести людям ваши слова и мысли, я готов на многое. Но каждый вечер целовать мужчину… я не смогу. — Даже если это буду я? Адриан пораженно обернулся. — Вы? — Разве я не могу играть в собственной пьесе? — Вы учредитель театра, вы можете что угодно, но играть в подобном… Актеру простят многое, но вам… Что скажет леди Кейтрин? — Если леди Кейтрин что-то не устраивает, она всегда может найти себе другого виконта. — Желваки на щеках Генри вздулись, а в лице проступила редкая решительность — та самая, с которой он отстаивал свои пьесы перед комитетом цензуры. — К тому же… леди Кейтрин знает, что обещаний, даже выдавленных из меня виной и долгом, я не нарушаю. Адриан отвернулся, до боли сжимая веки. Каждый вечер проживать с Генри небольшую счастливую жизнь? Держать за руку, смотреть с разрешенной любовью, касаться губами? На несколько часов стать настоящим, а потом, с закрытием занавеса, снова играть в реальность? Навалилась нечеловеческая усталость. Спектакль длиною в десять лет — неужели он не заслужил небольшого антракта? — Вы и в самом деле считаете, это кому-то поможет? — спросил он, тяжело выдыхая. — Кому-то в будущем, кто будет жить после нас. Таким, как мы. Сердце заколотилось так быстро, что на мгновение перед глазами все вспыхнуло красным. «Таким, как мы». Мы. — Вопрос лишь в том, — добавил Генри, — сможете ли вы сыграть это сейчас. — Вы сами сказали, я смогу сыграть все. — Адриан помолчал, принимая решение. Он повернулся и встретился с испытывающим взглядом. Мимолетный жест верхней губой — такой невинный и самый волнующий на свете. Чувствуя, как наливаются жаром щеки, Адриан твердо сказал: — Но у меня есть одно условие. Генри подался вперед: — Что угодно, мой друг. Грустно улыбнувшись, Адриан стянул с его носа ненавистные очки: — Вы немедленно покажете мне этот проклятый третий поцелуй.

***

— Ну, что скажешь? Молчание. — Эй, ты вообще меня слушал? Алло? Ты там заснул? Молчание. — Чарли, ты жив вообще? Не пугай меня… Сопение. — Я-то жив, а ты… чертов гад, чтоб тебя… Черт… погоди… да где этот чертов платок, черт… — Еще больше сопения. Вдох. — Так. Скажи мне, что ты уже выслал это в издательство. — Кхм… Да я… я… — Что? Еще нет? Джорджи, малыш, я тебя очень люблю, но если ты сейчас же не нажмешь кнопку «послать», я, когда прилечу, сломаю тебе палец. — Чарли… — Чего «Чарли»? Как доводить меня до соплей, это нормально, а как трусить перед издательством, так сразу Чарли? — Да я… не уверен, нужно ли это кому-то. Просто когда прочитал про драматурга Генри Солсбери и его любимого актера Адриана Флиттса, не смог не написать… Здесь, конечно, больше выдумки, но… Тебе и правда понравилось? — Нет, я просто так полчаса слушаю тебя на международном трафике и утираю слезы чертовым галстуком. — Ай, да тебе же просто перед посадкой нечем заняться. «Уважаемые пассажиры, начинается посадка на рейс двести пять…» — Джорджи, одно могу сказать точно: я знаю, чем мы займемся по прилету. — И чем же? — Сначала первым поцелуем, потом вторым, третьим, десятым, сотым — до тех пор, пока у тебя цифры в голове не закончатся, ясно? И это в такси, а дома… Погоди, я в очереди, на меня люди оглядываются… Ээ, где же, да, вот мой посадочный… Джорджи, через пять часов мы встретимся — и я буду долго и жарко доказывать тебе, как мне понравилось, и ты будешь просить не останавливаться… Да-да, мэм, уже выключаю… Так, мы почти взлетаем. Я скоро, мой серьезный гейский писатель. — Я жду тебя, Чарли. — Встречай.