синий-синий

Гермиона Грейнджер мертва. Осталась лежать на полу особняка Малфоев много лет назад. Была задета случайно брошенным заклинанием в Битве за Хогвартс. Не оставила после себя ничего, кроме колдографий и запаса еды для Крукшенкса — не забывай кормить несколько раз в день, строго по часам. Ни одной заметки в Ежедневном пророке или упоминания от друзей, которые даже не обратили внимания, но Гермиона Грейнджер мертва — именно поэтому её руки такие холодные, а тело — застывшее. Наверное, поэтому ей сложно ходить среди живых — они источают тепло, от них пахнет потом, одеколоном, духами и зубной пастой. Гермиона не знает, чем пахнет она сама, но чувствует запах пепла и сырой земли. Наверное, поэтому она кривится от неприятных ощущений, когда кто-то берёт её за руку или прикладывает горячую ладонь ко лбу — глянь, вялая какая, не заболела ли? Спасение от улыбок и тепла лежит в ледяных объятиях Нарциссы. Холодные руки не выпускают её из мёртвой хватки, и Гермионе кажется, что будь в комнате ещё теплее — Нарцисса бы растаяла. Женщина медленно расстёгивает плотную чёрную мантию и так же медленно складывает её на край кровати, и Гермиона не возражает, потому что странно представлять суетливую Нарциссу, поспешно срывающую с себя одежду. К тому же, навряд ли есть смысл спешить — время решает только то, уйдёт Гермиона до заката или после. Узкая ладонь накрывает губы Гермионы, и она целует внутреннюю сторону костлявых пальцев, отчего-то зная: Нарцисса прижимает губы к своим фалангам в том же месте. Отчего-то — потому что зачем ещё ей быть так близко? Отчего-то — потому что в какой-то момент она из интереса выпускает кончик языка, который с лёгкостью проходит между тонких пальцев и касается губ Нарциссы. «Заставь мадам Малфой что-то почувствовать, и мадам Малфой ответит тем же». Сегодня, судя по взметнувшимся вверх бесцветным бровям и широко распахнутым синим глазам, это недоумение. Судя по тому, как через мгновение между этими бровями залегла вертикальная морщинка, это возмущение. Нарцисса касается её лица холодными пальцами, и это единственный показатель того, что что-то изменилось. Теперь она чувствует разницу между температурой их тел, и из-за этого её лицо лишь сильнее разгорается — к удовлетворённой улыбке Нарциссы. Тонкие губы истончаются ещё сильнее, растягиваясь в стороны, приоткрываясь, чтоб выпустить наружу хриплый смешок, пока холодный указательный палец спускается к подбородку, ведёт по шее и крюком цепляется за воротник блузки, прежде чем перейти к мелким пуговицам. Нарцисса расстёгивает её блузку так же неспешно, как делает всё остальное, попутно наклоняясь к уху и остужая горячую кожу прохладным дыханием. — Когда ты начнёшь носить нормальную одежду, Грейнджер? — шепчет она, касаясь губами мочки, посылая сигналы по всему телу, вызывая покалывания в кончиках пальцев. Пока одна рука Нарциссы справляется с мелкими и скользкими пуговицами на блузке, вторая грубо дёргает за пояс джинсов, прежде чем их расстегнуть. — Просто отвратительно. Гермиона согласна: просто отвратительно, и даже больше для неё — внезапно живой, жадно вдыхающей воздух заново раскрывшимися лёгкими — чем для Нарциссы, которая привычно не спешит. И руки — больше не застывшие — взметаются вверх, чтоб расстегнуть эту чёртову блузку самостоятельно или, в случае неудачи, отвлечь Нарциссу от пуговиц и продолжить в блузке. Но Нарцисса хмыкает и легко шлёпает её по рукам, отчего Гермиона вздрагивает, и только что оторванная пуговица падает на пол. Гермиона бессильно подаётся вперёд, упираясь в бедро Нарциссы и скользя по нему. И пусть она не видит этого бледного скуластого лица, она знает, что Нарцисса насмешливо приподнимает брови и ухмыляется одним уголком губ. Джинсы всё ещё на ней, и, как бы их ни ненавидела Нарцисса, грубый шов посередине чувствуется лучше гладкого бедра. Когда блузка, наконец, расстёгнута, холодные руки касаются спины и поясницы, грубо сжимая горячее тело, и Гермиона хватается за плечи Нарциссы, только для того, чтоб спустя недолгое время застыть в холодных объятьях, прерывисто дыша и хныча. Молочно-белая кожа не кажется такой уж холодной — скорее, слегка прохладной. Гермиона изучает острые плечи, розовеющие всё сильнее и сильнее, смотрит на лицо, на котором проступил румянец, и приближается к набравшимся цвета губам, так и не касаясь их. Вместо этого она хватает Нарциссу за руку и опрокидывает на кровать, из-за чего кажется, будто жить осталось всего пару секунд, но та только криво ухмыляется, и Гермиона испытывает судьбу ещё раз — сдвигает в сторону аккуратно сложенную на краю кровати мантию, превращая её в мятый комок ткани. Нарцисса сужает глаза, и Гермиона слышит, как внутренний голос беспрерывно спрашивает: «Ну что? Ну что? Ну что?». Нарцисса закрывает руками лицо, когда Гермиона целует внутреннюю сторону бедра и двигается дальше. Только бы не думать о том, как сильно устают глаза, если смотреть вверх — на закрытое лицо и раскрасневшуюся шею — потому что это того стоит. Потому что Нарцисса так обильно краснеет, что перестаёт быть похожей на себя. И Гермиона добавляет к губам и языку ещё три пальца, слушая и наблюдая, как Нарцисса Малфой теряет контроль и сжимает серую простынь в кулаки. И Гермиона подскакивает, чтоб прижаться к полуоткрытым горячим губам в поцелуе, и, отстранившись, рассматривает раскрасневшуюся и дрожащую Нарциссу. — Ты долго собираешься здесь оставаться? — спрашивает Нарцисса, взмахивая палочкой в направлении помятой мантии. — А что? — Разве у тебя нет дел в Министерстве? — Разве у тебя нет дел… — Гермиона делает озадаченный вид, глядя на то, как Нарцисса завязывает мантию. — А, точно, нет. — Очень умно. — Ты можешь идти первой, я выйду минут через двадцать, — Нарцисса в ответ кивает и спешно скрывается за дверью. Гермиона Грейнджер мертва. Ожила на совсем недолгое время, а потом осталась лежать на твёрдой кровати в одном из номеров мотеля на Ноктюрновой Алее вместе с Нарциссой. Не оставила после себя ничего, кроме смятых простыней и оторванной пуговицы, закатившейся в угол. Она заново застёгивает блузку и джинсы, приводит в порядок волосы и выходит из номера.