animus

Игорь умер, когда ему было десять. По крайней мере, он так помнит, а память — штука не совсем надёжная. Особенно, если пытаться её стереть каждый день литрами выпитого. На самом деле он даже не уверен, как это произошло. Может быть, споткнулся в лесу и сломал шею? Может, очередная болезнь оказалась для него последней? Он не помнил и не пытался никогда вспомнить. Рефлексия — здорово, когда это к месту. В его положении попытки что-то анализировать никогда не кончаются ничем хорошим. Серёжа, кажется, что-то рассказывает. Пора уходить. По улице, скрипя старыми ботинками, ходит Мороз, стучится в окна и рисует на стекле неведомой красоты узоры. Игорь недавно видел Гвидона и почти уверен, что тот тоже видит. Только Гвидон живой. Наверное, в этом их маленькое различие. На маленькой кухне пахнет пюре и ромашковым чаем. Серёжа сегодня не позавтракал и снова разнимал какую-то пьяную драку на набережной. У Серёжи большие карие глаза и домашний свитер с маленькой дыркой на спине, зашить которую нет ни времени, ни сил, ни потребности. Игорь встаёт и обнимает Серёжу, утыкаясь грязным носом ему куда-то в шею. Пахнет лосьоном после бритья и малиновым вареньем, которым он умудрился облиться за обедом. Уходить нужно не прощаясь и не оборачиваясь. Над Серёжей нависает огромная рогатая тень.

***

Любой город со временем делает свой первый вдох и открывает глаза. Это Катамаранов чувствовал ещё до своей смерти. Как и, должно быть, каждый, кто хоть когда-нибудь жил в городе. Игорь закрывает глаза и делает маленький осторожный шаг. Под ногами оказывается уже не заснеженный асфальт, но еловые ветви и рыхлая земля. В нос даёт запах прелой листвы, оленьей шерсти и смолы — наверное, эти запахи уже въелись ему под кожу. Земля нагрета то ли солнцем, то ли чем-то, что его заменяет в этом месте. Катамаранов ложится на неё и наконец позволяет себе расслабиться. Где-то вдалеке щебечут птицы на незнакомом ему языке, по ноге, кажется, пополз какой-то особенно бесстрашный жук, а тело медленно проваливается в почву, как в густое болото. Знакомое ощущение слепого счастья и единства со всем миром баюкает его, и он почти проваливается в сон, совершенно разморенный теплом и чувством безопасности. Он не уверен, существует ли это место на самом деле. Много лет назад он несколько раз перемещался случайно, чуть не став кормом для чего-то очень злого и голодного, и чудом сумел выбраться. Сейчас он всё ещё не понимает, как это работает, но, наверное, никто не понимает. Чем больше времени он проводит здесь, тем сильнее забывает, кем он является. И это даже не столько про то, что с ним произошло и кем он стал, а в целом. Руки врастают в почву и вместо черноты век ему мерещатся верхушки оранжевых в закатном свете елей. Игорю хочется смеяться — мир кажется простым, как на ладони, только протяни лапу и схвати. Клыки не режут слизистую рта, а когти только помогают в его жизни — он родился и вырос здесь, и всё, что имеет значение — почувствовать под клыками горячо бьющуюся артерию, быстрый до невозможного ритм сердцебиения, и тогда… Он открывает глаза и почти валится на бетонный пол. За ним в стене образовалась огромная дыра, видимо, послужившая ему импровизированным входом. Вокруг суетятся люди, кто-то догоняет кого-то, кто-то кричит… Игоря тянет блевать. Он с трудом опирается о стену, чтобы не упасть, скользит мутным взглядом по полутьме подвала, и где-то вдали мелькает знакомое лицо. Лиц тут вообще много. Десятки, если не сотни. Игорю плевать на каждое из них, скользящее по стенам полутенью или свисающее с потолка на чересчур длинной шее. Он тянется рукой туда, к свету, кажется, исходящему от входа в подвал. — Серёг?.. — голос выходит таким хриплым, что самому страшно. Он морщится и делает несколько шагов назад, от входа. Кажется, там совсем не Жилин — ну, у Жилина, вроде бы, никогда не было медицинского халата. В этом городе все на одно лицо. Интересно, ему так воспринимается или правда так? Игорь устало проводит рукой по двухдневной щетине. На руке остаётся чужая кровь.

***

У Серёжи в квартире хорошо. Даже светло, хотя свет Игорь может видеть очень редко. Лампы в комнатах выключены, но воздух прозрачный и чуть сладковатый. Ему даже непривычно — лицо Жилина видно ясно, а видеть его приятно, и на этом, собственно, все мысли Катамаранова кончаются. Жилин снова заваривает ромашковый чай и разливает по кружкам из смешного побитого жизнью чайника с нарисованными котятами (наверняка чей-то подарок), а Игорю почти кажется, что холод начинает отступать. Даже странно себя так чувствовать. За последние лет двадцать уже давно пора свыкнуться с мыслью, что безопасно не может быть нигде и тепло никогда не коснётся ледяных костей. Но почему-то с Серёжей всегда было всё неправильно. Серёжа улыбается — Игорь почти чувствует, как сердце начинает биться и разгонять застывшую кровь по венам, но это уже давно стало невозможным. — Ты где себе лицо-то разбил, а? — звучит без наезда и истеричного беспокойства, но с едва уловимой и от этого не менее ценной заботой. Катамаранов не двигается с места, пока Жилин тянется за салфетками, а после встаёт и подходит к забравшему под себя ноги гостю. Лица касается влажная ткань и хочется сморщиться, но сил нет, если честно, даже на это. — Не видно ничего… — Серёжа озадачен, но вопросов не задаёт. Со стороны они наверняка выглядят комично — двое взрослых мужчин, один в дырявом свитере и смешных пижамных штанах, другой с каской на голове, весь в грязи, пепле и частично в крови, а ещё первый вытирает салфеткой грязь и кровь с лица другому. Прикосновения осторожные, почти ласковые — наверняка боится найти и случайно задеть какую-нибудь ранку. Игорю хочется сказать: «Мне не больно, ты зря так осторожничаешь». Игорю хочется сказать: «Зря ты меня впускаешь каждый раз». Игорю хочется сказать: «Даже если бы я мог уйти отсюда, я бы не смог, потому что ты — последнее, что держит меня здесь». Игорь молчит и подаётся вперёд, утыкаясь лбом в мягкий живот под слоем дешёвой смеси акрила и шерсти. Где-то сверху Жилин тихо смеётся.

***

У любой сказки есть конец — правда, при условии, что есть и начало. А существование Игоря и сказкой-то толком не назовёшь, но попытаться, наверное, можно. Мороз стучится в окна с бешеной силой, ревёт, требуя его впустить, и Катамаранов плотнее кутается в плед. Квартира Жилина — самое спокойное место во всём городе, но ночью многое меняется. Очертания предметов плывут, превращаясь в причудливые фигуры, но сейчас никто даже не посмеет навредить кому-то из живущих. Точно не в его присутствии. Сон никак не приходит. Хочется снова уйти отсюда в тепло и запах сухих еловых ветвей, но ночью лучше не отлучаться — ему не хочется проверять, насколько безопасна эта квартира без присутствия его здесь. Спать хочется невыносимо. Сквозняк проходится по его босым ступням и он впервые за долгое время почти не слышит шёпот ветра за окном. Ромашковый чай льётся в кружку. Остатка малинового варенья хватает на ложку. Игорь оглядывается и видит, что дверь в спальню Жилина приоткрыта. Темнота обманывает, темнота искажает, но на секунду ему чудится, как ветвятся рога над лохматой головой. Внутри разливается тепло. Чай Серёжи — самый вкусный в этом городе. В груди что-то глухо дёргается. Игорь замирает в ужасе. Сердце с трудом дёргается ещё раз.

***

Сны Серёже снятся редко — наверное, издержки профессии и вечного недосыпа. Если и снятся, то редко запоминаются. Как и сейчас. Он стоит по колено в снегу и ревёт без умолку, в полный голос, пытается трясти за плечи хрупкое тощее тело десятилетнего мальчугана, одетого в драную и явно слишком лёкую одежду для такой погоды. На лице мальчика синяки и ссадины, но ни капли ужаса на нём не отражается — кажется, будто тот просто застыл, уперев взгляд оленьих глаз куда-то далеко в небо. Память не вечна, а сон может опускать детали. Вот он держит тело за плечи и ревёт, а вот тени сгущаются, густая кровь из его ладони падает на девственно-чистый снег, а в нос ударяет острый запах хвои и земли. Тот, Кто Помогает, запомнился ему только запахом и ощущением безопасности. Он ещё помнил, как тепло вливалось в его вены через пальцы, как мир вдруг стал чуть бледнее, а весь зимний лес вдруг стал невыносимо живым, дышащим, осознанным существом. Даже не так. Сам Жилин стал частью этого леса. Мальчик у него на руках сделал судорожный вдох. «Жизнь за жизнь» — Жилин мог бы отдать ему свою, если бы её было чуть больше. Но он мог отдавать совсем немного. И этого было слишком мало. Слишком медленный процесс.

***

Глаза сами закрываются, но встать и дойти до дивана кажется невозможным. Сквозь сон Игорь чувствует прикосновение сухих горячих губ к своему лбу и запах звериного меха. Сердце его восстанавливает свой ритм.