Before you go

— Как долго это будет продолжаться?       Джено не повышает голос, не кричит, не плачет, не бьётся в истерике. Просто стоит в гостиной их с Джемином маленькой квартиры, а на лице его усталость. И боль.       Боль плещется на дне глаз тёмными волнами беспокойного моря. Губы плотно сжаты, эти мягкие губы, которые Джемин когда-то целовал каждый день. Когда-то…будто в прошлой жизни. Когда всё, чёрт побери, успело так измениться, когда они отдалились друг от друга? Когда Джемин успел отдалиться от Джено?..       На Джемин стоит напротив, между ними полтора метра — или целая пропасть? Он не знает, что чувствует, всё так запуталось. Ему хочется убежать из комнаты, и бежать куда глаза глядят. На стене тихо тикают часы, и это почему-то раздражает, хочется швырнуть в них чем-нибудь потяжелее, разбить на миллион осколков, заставить замолкнуть. Он снова поднимает взгляд на стоящего напротив Ли — руки засунуты в карманы джинсовой куртки, плечи немного опущены, челюсти сжаты, а глаза блуждают по лицу Джемина. — Почему ты так себя ведёшь? Иногда я не могу понять твоих действий, поступков. Я отдал тебе всего себя, я отдал своё сердце, а ты играешь со мной?       Он тяжело сглатывает, его сдержанность даёт трещину, он закусывает губу до крови, рвано выдыхает. Джемин хочет кричать, но не может. Сердце Джено прямо перед ним, истекает кровью, но — он знает — бьётся всё также преданно, наполненное до краёв любовью.       Любовью, которая причиняет боль.       Джено всегда был рядом, выслушивал, поддерживал, дарил в изобилии ласку и нежность, как что-то само собой разумеещееся. Обнажал свои чувства, любил открыто, без утайки, любить для него также естественно как дышать.       И Джемин принимал эти чувства, привязался к Ли, не мог засыпать без его тёплых объятий, без его присутствия. Ему казалось, что они единое целое, всегда неразлучны, взгляды украдкой, прикосновения, влажные губы столь желанны и заставляют трепетать, заставляют сердце биться чаще. В какой же момент всё вдруг изменилось, в какой момент он стал воспринимать всё это как должное? — Видимо моей любви недостаточно для тебя, — глухо произносит Джено.       Он наконец впервые за всё время отводит взгляд и отворачивается к двери. И это словно пощёчина для Джемина. Он сжимает кулаки так, что ногти врезаются в ладони и прерывисто вздыхая, говорит: — И ты хочешь всё закончить сейчас? Уйти? Просто уйти прямо сейчас? — Ты прекрасно знаешь, что не хочу.       Эти слова выбивают весь воздух из лёгких Джемина. — Но так больше не может продолжаться. Пытаясь согреть тебя, я только обжёгся сам. Разве уйти не лучший выход, разве уйти не правильно?       Джемин запрокидывает голову назад, закрывает глаза, внезапно ему становится страшно, словно он заблудился в темноте. Ему кажется, что он пробежал тысячи километров и сейчас стоит на дрожащих ногах, задыхаясь. — Иногда мне кажется, что я тебя ненавижу, — его чуть хриплый голос ножом разрезает повисшую тишину. Джено болезненно вздрагивает от этих слов, прислоняется к дверному косяку, на его лицо падают тени, в комнате сгущаются серые сумерки. — Но еще больше я ненавижу себя, за то, что нуждаюсь в тебе.       Слова повисают в тяжелой дымке комнаты. — Я обманывал себя. Бежал от своих чувств, не понимал себя, хотел свободы и отталкивал тебя — и был глуп и слеп, что не замечал твоей боли. Да, я был эгоистом. Звучит так, будто я оправдываюсь — так и есть. Я пытаюсь оправдать свою холодность, отчуждённость, и не знаю получается ли у меня. Может это безумие, но в своём эгоизме я всё равно любил тебя, любил по своему, любил не как все, такой уж я есть.       Слова льются из него потоком, он чувствует, что молчал слишком долго и всё усложнил, всё запутал сам. Тугой узел в груди начинает понемногу ослабевать, но развязать его так чертовски сложно. Он облизывает пересохшие губы. Глаза вдруг начинает щипать, он злится и ударяет кулаком по обитой мягкими кремовыми обоями стене. — Прежде чем ты уйдёшь… хочу, чтобы ты знал, что нужен мне. — Ты дурак, — голос Джено такой тихий, едва слышный.       Он так и стоит, прислонившись к косяку двери, глаза прикрыты, и тень от ресниц дрожит на щеках. Джемин смотрит на эти длинные пушистые ресницы, на изгиб носа, скулы, чёткую линию челюсти, чёлку, спадающую на лоб, тонкие губы. — Да, я круглый дурак.

И буду еще большим идиотом, если позволю тебе уйти. Я не могу этого допустить.

      В сердце колет, болезненно и давяще, и он в несколько шагов оказывается рядом с Джено, хватает за запястье и жадно накрывает губы своими, впиваясь до боли, терзая сначала нижнюю губу, затем верхнюю, проникая языком в рот, целуя до потери пульса, пытаясь заглушить боль в сердце.       И Джено отвечает на поцелуй страстно, отчаянно, сжимает края рубашки Джемина, и по щеке его стекает горячая слеза.       Они меняются местами, и теперь Джемин оказывается прижатым сильными руками к стене. Они отрываются друг от друга только когда воздух в лёгких совсем заканчивается.       Мысль о том, что Джено может уйти из его жизни, невыносима, причиняя почти физическую боль, он не замечает, что по щекам струится солёная жидкость, лишь отрывисто произносит: — Ты должен ненавидеть меня, кричи на меня, ударь меня, ты имеешь на это полное право. Я был таким идиотом, я…       Ладонь Ли касается прохладной щеки Джемина. — …не могу без тебя, — заканчивает шёпотом. — Не уходи.       Часы тикают на стене. Карие глаза напротив блестят, и Джемин теряется в этих глазах. Теряется в Джено. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я не уйду.