Любопытной Варваре... ничего не оторвали

Забавно, но у него даже на работе динамики не молчат. Шепчут почти, но шепчут же. Не затыкаются ни на минуту и совершенно не отвлекают. Потому что я почти не разбираю того, что они проигрывают. Так только, угадываю треки на проигрышах и ударных. Может, думаю, что угадываю. Он, поди, только ночью на работе так; днём, когда не один, наверное, не слушает. Такое по ночам и можно. Позволить себе расслабленное состояние между обходами. Когда он тут один, без бригады рабочих, лаборантов, что тусят в соседнем здании и забегают без конца, и ещё бог весть кого. Это я сегодня узнал, что у него есть обходы и всякие передачи данных диспетчерам. Есть кресло, продавленный диван, ничего такой комп, колонки, стол и много-много-много гудящих ящиков внутри подстанции. Я до сегодня-то и не знал, что она бывает «внутри». Вся эта подстанция с вольтами и проводами. Впрочем, я дофига чего не знаю. Какая температура на солнце и за окном, сколько тут всяких приборов, что с ними делать и какое у него отчество. Не знаю даже, почему он меня сюда пустил. И удивился тому, что, оказывается, такое тоже можно. И сторожу глубоко похуй. Сторож в будке за шлагбаумом вообще на своей волне. Даже не высунулся, когда я протиснулся мимо этой длинной полосатой палки. Наверное, потому что меня встречали, но один фиг ощущение того, что делаю что-то неразрешённое, никуда не делось. Даже сейчас, находясь внутри этой огромной, ободранной, гудящей приборами будки и гипнотизируя кружку с крепким чёрным чаем, чувствую себя немного неловко. Чувствую себя будто в «гостях» в шесть лет. Будто не спросив завалился к приятелю, у которого вот-вот вернутся родители и накажут обоих. Только моему «приятелю» далеко не шесть, и он абсолютно не парится. Аут расслабленно развалился на своём рабочем кресле и молчит о чём-то своём, глядя в замёрзшее почти по верхнюю раму окно. Даже не в него, а будто сквозь. И крутится легонько туда-сюда, туда-сюда… Сполз по спинке и сцепил руки на животе. Он иногда странноватый, как по мне. Я в шутку спросил, можно ли мне прийти к нему, чтобы спастись от торча в комнате, и он тут же написал «да» и объяснил, как пройти. Я даже офигел сначала и переспросил, не стебёт ли он. Переспросил, но ответа уже не получил. К такому тоже привык. У нас странные диалоги. Иногда активные, а иногда я будто переписываюсь сам с собой. Даже смайлики в ответ не шлёт, но хотя бы читает теперь, а не бросает неоткрытыми, как прочие. Да, тараканов у него в голове неловленная куча. Шныряют там себе по уголкам, но не кусаются. Меня, по крайней мере, не кусают, и уже ладно. С ним классно. С ним иногда ещё странно оттого, что не верится, что мне мог достаться кто-то настолько офигенный, но, как любит говорить отец, к хорошему быстро привыкаешь. А он именно что хороший. Он взрослый и умный. Он не такой, как мои соседи по общаге или однокурсники. Он не дёрганый и не орёт чуть что. Не мельтешит и не хихикает, как придурок. Он, блин, моё не наваждение уже, нет. Наваждение — это что-то нереальное, что нельзя потрогать руками, а его-то теперь можно, и ещё как. Он просто моё. Он просто мой. И эта мысль не греет — она прижигает хлеще, чем кружка с кипятком. Эта мысль заставляет уже меня хмыкать и закусывать губы, чтобы не выглядеть придурком, который издаёт непонятные звуки ни с того ни с сего. Всё ещё боюсь, что очухается и, разобравшись, с кем связался, бросит меня. Скажет что-то вроде «не пиши мне больше» и «чтобы я тебя больше не видел» и свалит, запихнув в рот сигарету. И всё тогда. Тогда пиздец. Мне понадобится степлер. Чтобы, как в сериалах, склеить своё разбитое сердце. Суперклей тоже понадобится. Пластырь. Что там есть ещё? Скотч. Лента для ловли мух… — Рот закрой. Послушно клацаю челюстью и отрываю взгляд от исцарапанной столешницы. Смаргиваю и, мазнув зрачками по ободу щербатой кружки, смотрю на него, продолжающего скатываться в кресле. Немного взъерошен, много циничен… Ну как, блин, тут не влюбиться? — И слюни подотри, — добавляет чуть теплее, и я сглатываю. Тут же злюсь на себя за излишнюю покорность. За «тряпочность» злюсь. Ну в самом деле, что я за фигня такая? Он только посмотрел и… — И моргать здесь можно, к твоему сведенью. Ну вот! Опять! Опять он! — Ты издеваешься, ты в курсе? — Нет. И улыбается так, что это выглядит и звучит как однозначное «да». Конечно же, блин, в курсе, как на меня действует и что я влюблён в него, как фанат в своего кумира. Улыбается и катается на своём стуле. Туда-сюда, сюда-туда… Сглатываю и, чтобы не затягивать паузу, спрашиваю, может быть, уже в третий раз, не уверен: — Я сказал спасибо за то, что ты меня пустил? Толкается ботинком и, отодвинувшись от стола, щурится. Не ехидничает, но выражение лица у него всё равно какое-то такое. Немного насмешливое? — Да. — Не кривляется и не высмеивает меня, но один фиг чувствую, как краснею. — Два раза. — А… Краснею от лба до шеи, малодушно списываю это на близость облупившейся батареи и не знаю, куда деть взгляд. Почему, ну почему иногда всё ещё так неловко, а? Почему, когда я на его коленках, всё норм, а вот так — какая-то хренотень? — Ну тогда не стану говорить ещё один. — Да ладно, можешь сказать. Ой, ну спасибо, после такого разрешения, конечно же, немедленно брошусь рассыпаться в благодарностях. — Мне нравится. И бровью подёргивает, ухмыляясь на уголок рта. Ух как пошло. Пошло и, блин, совсем ему не идёт. Вот совсем. Ага. Да. И когда просто смотрит в упор, тоже не идёт. И ничего ему не идёт. Любитель посмущать, блин. — Да шёл бы ты на… как его там… — бормочу себе под нос и цепляюсь пальцами за выданную кружку. Чай в ней ещё даже немного тёплый. — На обход? Тебе ещё не пора? — предлагаю, кивая головой в сторону гудящих на один манер высоких ящиков с непонятными мне окошками, за которыми подрагивают маленькие стрелочки, и он остаётся таким же невозмутимым: — Через полтора часа будет пора. Вот как. Ещё вон сколько времени можно зубоскалить и делать вид, что эта ленивая перепалка — именно то, что я хотел. — А… — Запинаюсь, когда, отвлёкшись на монитор с парой запущенных окон, вновь возвращается зрачками к моему лицу. — А мне можно остаться до утра? — Можно, да нахрена? Здесь скука смертная. Только собираюсь возразить, что вообще-то раз уже никаких камер не стоит и между отчётами солидное временное окошко, то мы могли бы что-нибудь и придумать, но Аут будто читает мои мысли и мрачно обрывает их, даже не оформившиеся в слова: — И Петрович обязательно притащится ближе к полуночи. Хочешь слушать, чё у него там сломалось под капотом? — А ты хочешь? — спрашиваю с явной обидой, и он закатывает глаза. Поясняет как маленькому, и становится даже немного стыдно за себя: — А я на работе. И он тоже. Вот именно за это и становится. Я, блин, и не подумал. Не подумал, что он тут вообще-то не решает, с кем коротать свои оплачиваемые часы. — Так что прости, солнц, никакого экстремального секса. Давлюсь и возмущением, и языком. Давлюсь смущением и, опустив голову, зарываюсь подбородком в ворот собравшейся из-за капюшона толстовки. — Вообще-то я даже не думал. — Но я-то думал. Бросаю на него взгляд искоса и не срываюсь с места только потому, что помню про сторожа. Так бы уже был на его коленках. — Хочешь, можешь пойти ко мне и поспать там. Если, конечно, кот не водит кого, пока я тут зарабатываю ему на корм. — Да, учитывая его характер, я бы не стал исключать, — соглашаюсь тут же, вспомнив надменную морду пушистой сволочи, и тут же понимаю, что упустил что-то важное, уцепившись за последнее предложение: — Погоди, что? Ты правда предложил или мне послышалось? — Прекрати делать вид, будто каждое моё слово — это великое чудо. Да, верно. Мы же встречаемся. Прям по-настоящему. Прям уже целый месяц. Почему бы и нет, в самом деле? Это же нормально. Это в порядке вещей — предлагать подобные вещи. Чего я так испугался? — Бери ключи и иди. Только под музыку не спи. Мне бы утром хотелось попасть к себе, а не устраиваться под ящиками. И толкает мне связку из трёх ключей по столу. Спокойно так, как само собой разумеющееся. А я да, я всё-таки испугался. Я пытаюсь не показать этого, и пока что выходит только не тараторить. Или я думаю, что выходит. — Может, мне лучше подождать тебя? Нет, ну правда? Романтика, все дела. Посидим, послушаем про сдохший карбюратор Петровича; если повезёт, то даже пососёмся… — Не лучше. Или нет. Не послушаем и не пососёмся. — Мне всё равно придётся выпереть тебя перед тем, как сдавать смену. В чём смысл корячиться на диване и в итоге всё равно идти одному? — Я могу подождать на улице, и пойдём вместе, — понимаю, что отбреет, но предлагаю всё равно. Не знаю, почему не сдаюсь. Может, из-за скрытого желания поспорить. Может быть, потому, что мне просто страшновато идти к нему без него. Может, я боюсь, что из его шкафа выпадет его полуразвалившаяся бывшая или кошка окажется оборотнем. Мало ли что? — Час? Блин, столько мне не хотелось бы. Кроссы тонкие. Придётся бегать, чтобы не окоченеть. Только, судя по выражению лица напротив, мои хилые вяки про то, что не замёрзну, можно даже не вытаскивать. — Не страдай фигнёй. И жди под одеялом. Лучше голый, — подмигивает, и мне просто чешется съязвить в ответ: — А ты после смены, что ли, сможешь? — А я что, тут мир спасаю, что ли? — отвечает, копируя мой же тон, и вытягивается в кресле, хрустя спиной. — И потом, мы же с тобой сначала поспим. Или у тебя пары? Какой день недели вообще? — Суббота. — Держи. — Кивает на ключи снова, и только после этого заталкиваю их в широкий карман толстовки. — Разберёшься, каким открывать замок, там один. Киваю и неохотно поднимаюсь на ноги. Всё-таки, наверное, странно это в глазах пресловутого Петровича. Хотя, с другой стороны, что странного? Ну заглянул к нему кореш и заглянул. Что, к другим не ходят, что ли, раз «можно»? Запихиваю руки в рукава парки и придерживаю манжеты толстовки, чтобы не задрались. Накидываю капюшон прямо на так и не снятую шапку. — А кошара? Покормить? — спрашиваю, уже обогнув его стол и прихватив сумку. Наушники спешно заталкиваю в уши на ходу. — Он сам себя покормит. Аут поднимается следом, чтобы проводить меня. — Ладно. Втыкаю штекер в разъём телефона и отстранённо думаю о том, что пора бы уже обзавестись беспроводными, а то совсем как лох какой-то. — Ещё какие-нибудь указания будут? Не открывать что-нибудь, не лезть куда-нибудь? — спрашиваю шутливо, спустившись по лестнице, которую и назвать-то таковой сложно. Нафига она тут нужна — сказать тоже. Всего три ступеньки — и почти носом утыкаешься в двери, ведущие на улицу. А кругом всё так же гудит. Ни насколько не тише. — Ешь, что найдёшь, и делай, что нравится. Никаких указаний. Хмыкаю, собираясь как-нибудь спошлить, но тут Аут становится задумчивым и потирает подбородок пальцами. Явно вспомнил что-то. И это «что-то» меня напрягает против воли. — Пожалуй, кроме одного. — Какого? Косится на дверь и указательным пальцем подманивает меня поближе. Блин, сейчас выдаст что-то стрёмное. Вот по-любому… Цепко хватает меня за отворот так и не застёгнутой куртки, подтаскивает поближе и, наклонившись, целует. Застал врасплох и преспокойно раздвигает языком мои губы. Никуда не торопится, дожидается, пока отомру, отвечу ему, и даже гладит по шее свободной ладонью, прежде чем легонько толкнуть в плечо и отстраниться. — Всё, вали. И пятится, чрезвычайно самодовольный. Я, наверное, поэтому ничего не говорю, а только коротко киваю, прощаясь, и включаю музыку. Хочется продлить момент. *** «Делай, что нравится». Круто, конечно, но, блин, как делать, если страшно даже чужой стул подвинуть без спроса? Что делать, если в голове так и вертится, что может решить, что я тут у него шарился? Правда, особо и негде. Да и вряд ли что и нашлось бы в единственном длинном шкафу, но сама возможность. Сам факт доверия. Доверия. Блин, блин, блин. Мне дали ключи, а я боюсь включать свет. Я боюсь скрипеть его полами и его мохнатого чудища, которое сидит напротив, пока я так же, как и у него на работе, гипнотизирую кружку с чаем, не решившись залезть в холодильник или куда-нибудь на полки. Мелькает мысль, что не совсем поздно ещё и можно сгонять в магазин, но это же мимо общаги, мимо своих же окон… Ну его на фиг — светиться лишний раз. И робость эту на фиг. Совсем прижмёт — разыщу у него какие-нибудь макароны. Напишу на крайняк — один фиг всю ночь там не спит, — спрошу, что можно выскрести из его кухонных шкафов и не отравиться. Непривычно тут одному. Никогда не было и как-то не так, что ли? И кошатина сразу вокруг вертится. То с одной стороны зайдёт, то с другой, то хвостом мазнёт по ноге, то головой толкнёт. А с Аутом как-то странно. Странно себя ведёт, когда он дома. То игнорирует меня совсем, то шипит, то на руки лезет. Непостоянная животина. Сама завелась, сама устанавливает порядки. Или думает, что устанавливает, ну да какая разница, если всё работает так, как ей хочется? Осторожно тянусь пальцами к лобастой голове и глажу её. Кусает примерно через минуту и, фыркнув, удаляется, задрав хвост. Высокомерная зараза. И на часах только одиннадцать, начало двенадцатого. Бесконечно долго до восьми утра. Да и не явится он ровно в восемь, блин. Действительно нужно ложиться спать, а не ждать под дверью. Если разобраться, то когда мне ещё представится такая возможность? Просто побыть в тишине целую ночь? Не слушая вопли соседа по комнате или его гостей? А если его нет, так без конца заглядывает кто-нибудь то одно стрельнуть, то другое. В общаге не бывает одиночества, а тут вот кусочек урвать можно. И не вынужденного, которое противное и незваное, а вовсе даже наоборот. Тишина не грузит. Не действует на нервы. Я даже музыку не стал включать. Слушаю, как мерно гудит холодильник за спиной, и этого достаточно. Мы тут вроде как месяц «встречаемся», но, учитывая мои учебные будни и его работу, тусим мы только у него. И поэтому у меня здесь есть зубная щётка и кое-что из шмота по мелочи. Футболка, в которой можно спать, и трусы с шортами. Уже есть. Ночевал-то всего… Сколько? Раза четыре? Пиздец. Осталось тапочки прикупить и: «Милый, я переехал, ключи у меня уже есть». Даже вздрагиваю, представив, как бы он изменился в лице, и, шлёпнув себя ладонью по щеке, поднимаюсь для того, чтобы убрать кружку в раковину. Желания лазить по полкам всё ещё не появилось. Мелькает мысль упасть на диван прямо так, но понимаю, что утром всё равно придётся раскладывать, да и как-то стрёмно тратить возможность нормально выспаться, когда она есть. Краем глаза замечаю, что ноут стоит там же, где и всегда: на полу, около изголовья, — и обхожу его по дуге, не касаясь поднятой крышки. Бросает постоянно, блин. Самому наступить не страшно? Раскладываю скрипнувший пружинами диван и в который раз отмечаю, какой же он узкий. Маленькая полуторка, наверняка либо доставшаяся ему от предыдущих хозяев квартиры, либо схваченная за бесценок на какой-нибудь барахолке. На таком одному нормально по диагонали, а вот вдвоём только если друг на друге, блин. Всё у него так — на одного. Даже кошка определиться не может: только его он или другим тоже иногда гладить можно. Только его он или вообще исключительно свой. И даже несмотря на то, что кажется, что всё тут такое, исключительно для одного человека, без него как-то не так. Расстилаю простыню, кидаю подушки куда положено и достаю одеяло. Без него тут… пусто. Места слишком много в квартире, в которой этого самого места нет. Мне хочется на колени. Хочется смотреть, как он играет во что-нибудь, или приставать с матрицами или английским. Мне просто хочется внимания. И чтобы какой-нибудь плейлист на фоне. Его или мой. Не важно, тут у нас вроде как всё ок. Тут совпадаем. Блин, невольно жмурюсь и закусываю широкую вязку толстовки. Просто захотелось вдруг сжать что-нибудь зубами. Свет только на кухне и в коридоре горит, отчего-то не стал зажигать его в комнате и полотенце в шкафу ищу тоже на ощупь, решив, что раз уж так вышло, то и помыться можно не за три минуты под долбёж в дверь. Общага, моя общага. Что-что, а после этого грёбаного коллективизма начинаешь ценить изолированность и личный комфорт как ничто иное. Торчу в душе, кажется, не меньше вечности, выбираюсь из него мокрый и пахнущий чужим шампунем и гелем для душа и так и застываю посреди коридора: голый и капающий на пол. Кошатина решила, видимо, проверить, насколько я порядочный и стойкий. Кошатина, пока я был в ванной, не придумала ничего лучше, чем пройтись по клавиатуре ноутбука и усесться на него задницей, да так удачно, что вывела его из режима сна. Незапаролен. Серьёзно, блять? Просто… серьёзно?.. И пушистая зараза смотрит в упор. Сидит, вытянувшись в струну и распушившись, уставилась прямо на меня. Так пристально, что поневоле тянет прикрыться. Медленно отираю лицо ещё раз и, промакнув волосы, обматываю полотенце вокруг пояса. Чувствую себя идиотом, которого засмущало животное, но это ощущение быстро пропадает. Вообще всё пропадает. У Аута запущен браузер, и, конечно же, он не выходит из вконтакта. Зачем ему, если он живёт один? От кого, блин, прятаться? У Аута запущен браузер и… и, блять, он так и не читает сообщения. Осторожно, будто может сработать какая-то сигнализация, подхожу ближе, и кот лениво уходит. Сваливает по своим кошачьим делам, и я могу увидеть, что у него пять непринятых заявок в друзья и сорок семь неотвеченных сообщений. Блять, господи, ну вот нахуя? Нахуя она там прошлась? Нахуя я такой любопытный? Ну нельзя же, нельзя… Отворачиваюсь и снова лезу в шкаф в надежде на то, что, пока я копаюсь, экран потухнет. Одеваюсь максимально медленно, но, разумеется, мне «не везёт». Это как, можно вообще назвать везением? Это херня какая-то, если честно. Собираюсь уже уйти на кухню, забрать свой лежащий на столе телефон, как Ауту приходит очередное сообщение, которому суждено сгинуть в общей куче неоткрытых. Есть бухта погибших кораблей, а есть куча погибших сообщений, и я знаю, где она находится. У кого. Ещё один звуковой сигнал. Чего? Он отвечает, что ли? Нет, логично, конечно, что он кому-то всё-таки отвечает, не из-за музыки же он в этой сине-белой тусит, но как-то больно уж активно. Сообщение за сообщением. Зрачки против воли прилипают к экрану. А когда я вижу, что ему пишет девушка, когда вижу ряд кокетливых, смеющихся смайликов… Все мои ломания и представления о приличиях летят к чертям. Я лезу в чужую переписку; даже чувствуя себя последним мудаком, делаю это. Потому что не знать, что он хихикает с кем-то, ещё куда уебански. «Хихикает». Отвратительное слово. Какое-то крысиное. Воображение тут же рисует мне всё и даже больше. Воображение мне всё показывает. И подсознание любезно шепчет, что он со мной таскается исключительно из жалости и моего удобства. Моей доступности. Я же охуеть какой доступный, на самом деле. Сам на него повесился. А он там вон… с кем-то переписывается в ночи. Блять, аж пальцы подрагивают. Усевшись на пол, захожу в его диалоги, дожидаюсь, когда он прочитает последнее сообщение и начнёт писать что-то в ответ, и открываю его тоже. Не палюсь на автомате. Понимаю, что некрасиво, но паникую и не могу тормознуть себя. Понимаю, что всё это обида ёбаная, понимаю, что сам ему не стал писать потому, что придёт утром, и он мне не пишет по этой же причине, а тут вот. Хихикает он там, сука, с кем-то. Козлина. Пробегаюсь глазами по строчкам и не нахожу в них ничего криминального. Банальные вопросы, такие же ответы. Проматываю выше и ощущаю это сраное «сердце проваливается в желудок». Она спрашивает, когда он приедет. Он отвечает, что пока не знает. Она пишет, что он охуел и она соскучилась. Он отмахивается, ссылаясь на дела. Я тихо охуеваю тоже. Только не так, как он. По-другому. Мотаю ещё выше, и выше, и выше… И понимаю, что с ней он общается куда чаще, чем со мной. Куда раньше начал. И они встречаются периодически. То тут, то там. Понимаю, что мне бы собраться и просто съебать, бросив ключи в почтовый ящик. Выдыхаю и запрещаю себе состряпанные наспех истерики. Сглатываю и лезу на страницу этой девушки. Просто глянуть. Просто чтобы понять. И как идиот моргаю следующие десять секунд. Она оказывается Александрой Александровой и моей ровесницей на вид. У неё открытая страница и куча фоток. И с ним в том числе. Он, блять, её дядя. Сука, Лёша… Лёша, положи чужой ноут и надавай себе по рукам. И по башке тоже надавай. И не смей смотреть другие диалоги, сука, даже не смей. Даже краем глаза НЕТ. Осторожно опускаю крышку, погрузив комнату во мрак, и, потерев виски, какое-то время так и сижу в темноте. Когда поднимаю голову, встречаюсь взглядами с треклятым котом, который выглядывает из ванной, и, бля, уверен, что он смеётся надо мной. Он всё это специально. Сглатываю и, махнув на всё рукой, толкаюсь от пола и иду шарить по полкам чужого холодильника. Мне срочно нужно зажрать всё это хоть чем-нибудь. Обязательно расскажу Ауту, какой я дебил. Пусть даст мне по башке, если хочет. И поржёт. *** Ставлю будильник на семь пятьдесят и, проснувшись, просто лежу в полудрёме, глядя на задёрнутые шторы сквозь рыхлую, всё ещё ночную темноту. Зимой светлеет поздно, и так сразу и не поймёшь, что уже утро. Лежу и думаю о том, что он оставлял ноутбук открытым, а я его закрыл, да ещё и на странице его племянницы. Лежу и понимаю, что стыдно даже едва проснувшемуся. Поднимаюсь, тащусь чистить зубы и в туалет. Возвращаюсь под одеяло и валяюсь, пока не услышу, как хлопнет подъездная дверь. Подскакиваю снова, бросаюсь в коридор и даже не замечаю, что саданулся локтем о стену, не рассчитав на повороте. Замираю около порога, дожидаюсь, когда позвонит мне на мобильник, и, щёлкнув замком, дёргаю дверь на себя. Отступаю назад тут же и невольно ёжусь, вместе с Аутом впуская в квартиру и уличный холод. Он в пуховике и зимних ботинках, я босиком и в футболке. Закрывает за собой, дёргает замок куртки вниз, и я, не удержавшись, я, ощущая себя виноватым за свой длинный нос и идиотские мысли, шагаю вперёд и вешаюсь на него. Холодного и неспавшего всю ночь. Обнимаю за шею, забираюсь под воротник тёплыми пальцами и прижимаюсь к тонкому свитеру. Привстаю на носки и покрываюсь мурашками, когда проводит ладонями по моей спине. Обхватывает в ответ, сжимает поперёк пояса и, надо же, не говорит, что холодный. Ничего не говорит. И так здорово. И всё так же сонно. Помогаю ему стащить пуховик. Неохотно отступив, жду, когда разуется, и прижимаюсь снова, когда выпрямляется. Молча улыбается прямо в мои поцелуи и придерживает за бока. Ощущаю привкус никотина, и от этой горечи немного кружится голова. От этой горечи вспоминаю, что мне бы тоже немного её в лёгкие, приложиться раз или два. Попозже. Послушно идёт в комнату, позволяет допятиться до дивана, но, когда берусь за его свитер, перехватывает мои руки, сжимает запястья и, покачав головой, берёт оставленное мной же полотенце на спинке пустующего стула и так же, спиной, уходит в ванную. Выдыхаю, когда начинает шуметь вода, и, откинувшись на лопатки, слепо пялюсь в потолок. После стаскиваю футболку и, забравшись под одеяло, раздеваюсь полностью. Стряхиваю свои вещи на пол и, покусывая губы, закрываю глаза. Хочет спать — пусть спит. Я что, против, что ли? Если устал настолько, что готов сразу вырубиться, то моя голая задница ему не помешает. А если нет, то… то я готов каяться. В фильмах говорят: «Святой отец, я согрешила». Я ляпну что-нибудь поглупее и начну засасывать свои грехи. Наверное, это не очень правильно, но лучше уж как-нибудь, чем никак. Лучше как-нибудь… Жмурюсь, будто это способно сделать темноту под веками концентрированнее, когда выключает воду в ванной, и замираю, лёжа на животе. Одеяло натянуто по самую макушку и закрывает меня более чем полностью. Одеяло сейчас мой домик и щит. Прячусь и сам не знаю от чего. Никакой опасности нет, никто не укусит меня за голую пятку, а всё равно, блин… Ощущение какое-то нагнетающее. Может, он мне сейчас не по башке надаёт, а с каменным ебалом скажет, что его комп — это как тайная комната у Синей Бороды. И я могу катиться в свою общагу и больше не приходить. Блин. Слышу, как выключает воду, и прячу в одеяло ещё и нос. Жду, пока скрипнет дверью и, миновав дверной проход, обопрётся коленом о поверхность дивана. Жду и, видимо, делаю вид, что сплю. Сам ещё не разобрался. В голове тихо, в комнате тоже. Это пугающе, это режет. Обычно мы как-то под музыку, обычно она хотя бы на фоне что-то шепчет, а тут же только тишина и больше ничего. Только скрип снега под чужими ногами за окнами его первого этажа и всё. Разбираю голоса соседей. Снова хлопает подъездная дверь. От первого прикосновения мокрых горячих пальцев вздрагиваю так, будто не ждал их. Потянув одеяло вниз, касается линии моего плеча, ведёт по позвонкам и, отвернув мою слабенькую и не защиту вовсе в сторону, укладывается сверху. Прижимается всем своим телом и тут же губами к шее. Мокрый весь, даже толком не вытерся. Зачем только полотенце брал? Мокрый весь и явно заинтересованный мной больше, чем каким-то там сном. В конце концов, он ещё не старый. Что ему одна бессонная ночь? Держит моё плечо пальцами, продолжает жаться ртом к моему загривку, а я всё ещё не шевелюсь. Наслаждаюсь моментом, растягивая его. Наслаждаюсь тем, что вот он, такой тяжёлый и тёплый. Здесь и сейчас. В тишине, которая и не тишина вовсе. Её заполняет самый банальный на свете звук. Стук моего сердца. Мне нравится абсолютно всё. Мне нравится, как он дышит, как он меня касается и как давит на лопатки и поясницу. Сразу становится жарко и тяжело. Сразу клёво и по-хорошему «размазывает». Но, блин, я же накосячил немного. Я должен признаться до, а не после. Выкручиваюсь, перекатываюсь на лопатки и оказываюсь прямо под ним. Под любезно поднятой рукой, которая опускается снова, стоит мне только улечься. Поправляет одеяло, накрывая нас обоих, и улыбается. Немного устало, но если и сонно, то тоже самую малость. — Привет. Вот точно. Стоило бы поздороваться, наверное. Или, может, наоборот не стоило? От молчания ничего не испортилось же? — Привет. Часто здесь бываешь? Хмыкает в ответ на мой заведомо глупый подкат и опускается вниз, чтобы поцеловать. И видят все-все в этом мире силы, мне очень многого стоит в очередной раз плотно сомкнуть веки и быстро выставить ладонь перед своим ртом. Касается её губами, вопросительно приподнимает бровь и снова подаётся назад. Промаргиваюсь и быстро, пока подсознание не решило как-нибудь отмазаться, начинаю рассказывать: — Я тут вроде как кое-что сделал. И тут же втягиваю шею в плечи. Невольно и комично. И понимаю, почему ему смешно, да. Понимаю, как это выглядит. — Кот начал выть и ты продал его бомжам? — предполагает, вскидывая брови, и я невольно хихикаю тоже. Тут же становится попроще. Понимаю, что не откусит мне голову в любом случае. Орать не будет, скорее всего, тоже. — И… где тогда моя доля? Надо же, какие мы, оказывается, деловые. Долю ему подавай за жизнь бедного котика. Вот услышит он, какие гадости ты тут говоришь, и что тогда, Аут? Придётся тебе съезжать из его квартиры, прихватив свои немногочисленные манатки. Неблагодарный какой. — Конечно, нет, но теперь я знаю, что ты, оказывается, живодёр. Не отказываю себе в удовольствии потыкать его пальцем в плечо и тут же отдёргиваю руку, потому что, блин, отвлекаюсь на то, какое оно твёрдое. Мне нравятся его плечи, да. Я помню и без напоминаний, спасибо. — Так что? Затопил соседей? — Ты живёшь на первом этаже, — говорю так, будто он сам не знает, и получаю вполне закономерный «серьёзный» ответ. Ну что делать, когда я пытаюсь быть взрослым, а он нет? — В подвале по-любому есть крысы. Ой, ну да. Давайте побеспокоимся о здравии ободранных мышей, а не целости моей нервной системы. Это же куда важнее. Не их же мелко трясёт. Не они сейчас вцепились в край одеяла. — Нет, я не топил твоих крыс. Я… — Сжимаю пальцы крепче и сразу, чтобы не создавать лишних проблем, признаюсь: — Ладно, я случайно прочитал твою переписку. И тут же жмурюсь, ожидая того, что вспылит или дёрнется. Или, того хуже, вскочит с дивана. — «Случайно»? А он только уточнил, надо же. Так же, как разговаривал до этого. И, видимо, даже не поменявшись в лице. Чтобы удостовериться в этом, даже приоткрываю один глаз. Подглядываю сквозь сумрак комнаты и, понимая, что на меня никто не собирается орать, принимаюсь всё выкладывать. Да так яростно и активно, что он, пожалуй, хотел бы поменьше моей честности. — Да, случайно! Твой мохнатый квартирант уселся на него и включил, и я случайно увидел, что ты с кем-то активно переписываешься! В порыве едва не бью его в лицо своей головой, и он одёргивается назад. Тут же виновато прижимаюсь затылком к подушке и тащу его назад, обхватив за шею. Очень боюсь, что отодвинется, да так и останется на расстоянии. — И не удержался? — уточняет, покорно вернувшись назад, и я туплюсь в сторону. Мне, блин, стрёмно говорить то, что я сейчас скажу. — Я решил, что у тебя есть девушка. Мне стрёмно, потому что мы оба голые. — Что же не жена? Мне стрёмно, а он веселится. И есть отчего, ага. Он же сверху на мне — что бы и не поиздеваться сейчас? Может ещё сказануть, что ему и парни не нравятся. Очень будет в тему. — Я уже достаточно взрослый для того, чтобы быть женатым. Согласно киваю только потому, что не выговаривает мне, и это как гора с плеч. Не ругает меня и не отчитывает. Издевается немножко, но это пусть. Это я заслужил. — И поэтому ты живёшь здесь, а твоя жена… где? — Держу её на кухне, в пакете с пакетами. Блин, а там я бы не проверил. Гениальный был бы ход. Найти чью-то голову в мешке с эмблемой супермаркета. Был бы, только пошутить на эту тему не успеваю. Становится серьёзным и чуть щурится. Смотрит иначе и явно ждёт. Не моего остроумия. — Я просто, я… — подбираю слова и заговариваюсь. Беру паузу. Вместо края одеяла нахожу его предплечье. — Я клянусь, я больше никуда не лез. Сунулся на страницу этой девчонки, понял, что ничего такого, и тут же всё закрыл. Разозлился на себя. Решил, что ты тоже разозлишься. Ты злишься? И состроить виноватое лицо ничего не стоит. Потому что, блин, я себя так и чувствую. Идиотушкой. Сам придумал, сам немножко расстроился. По сути, ему даже выговаривать мне не нужно, я уже всё сделал сам. А он всё смотрит и просто тянет паузу. Он всё смотрит. То в глаза мне, то на нос, то на губы, то снова в глаза… — Если бы там было что-то, чего тебе нельзя видеть, я бы не стал давать тебе ключи, — выдаёт как нечто само собой разумеющееся и улыбается как-то странно. Как-то как маленькому, что ли? Не натянуто, но с чем-то затаённым на глубине зрачков. Умиление у него там, что ли? Или это глюки в темноте? — Я не понимаю. — Хмурюсь и тру наморщенный лоб. — Ты злишься или нет? — Нет. Я же знаю, что ты любопытный, — проговаривает с нежностью и будто в отместку за неё же добавляет: — И иногда глупый. Вспыхиваю тут же и защищаюсь, ощетиниваясь и толкая его коленкой: — Я не глупый, не надо тут… — Я же не сказал «тупой», — как отрезал тут же изменившимся голосом, и спорить расхотелось. — Можно подумать, это не одно и то же, — съезжаю на бормотание и пытаюсь отвернуться. Ключевое — «пытаюсь». Потому что тут же возвращает моё лицо в исходное положение, надавив на челюсть и заставив смотреть на себя. — Нет. Сглатываю, киваю, показывая, что соглашаюсь и можно не давить мне на табло, и, пожевав щеку, вдруг вспоминаю кое-что ещё: — Почему ты не отвечаешь на сообщения? — Очень вовремя конечно, но… — У тебя же их там уже миллион. Чуть дёргает ртом, сразу же возвращает лицу нейтральное выражение, но я заметил! Заметил же! — Не отвечаю тем, с кем мне неинтересно разговаривать, вот и всё. Ага. Наври мне тут. Наври мне, глядя прямо в глаза! — Нет, не всё. Тут по-любому не всё. Я просто уверен, что это так. На все миллион процентов из ста. Уверен и собираюсь доказывать это и узнавать, идти до конца, приставать к нему с этим вопросом, пока не сдастся, но выходит так, что сдаюсь первый. Сдаюсь потому, что, решив, видно, что хватит, натрепались, наклоняется снова и на этот раз минует мой рот. На этот раз касается подбородка и тут же скатывается ниже, к ключицам. Царапает левую только-только проклюнувшейся щетиной и покусывает кожу над ней. Сразу же отвлекаюсь, и ничего с этим не поделать. Не получается. Не выходит. — Ты… Ты съезжаешь… Должен был выйти протест, а получается какая-то фигня. Хотел отпихнуть и ещё немного понудеть, удостовериться, что всё вот так просто, что ему реально пофиг и никаких непоняток, но пальцы предательски вцепляются в его волосы. Я правда хотел оттащить в сторону, а не хвататься за прядки. Я хотел ещё немного поговорить. Или уже не хотел? Не уверен. Целует ниже, спускается до груди и придерживает за плечо правой рукой. Расслабленный, почти рухнул на меня и давит. Распластался сверху и никуда не торопится. То замирает, прижимаясь щекой к моему солнечному сплетению, то будто снова просыпается и спускается чуть ниже. Прокладывает влажную дорожку до живота, но торможу его, перехватываю, наконец очухавшись, и тащу назад, вверх. Обнимаю за шею и целую, закрыв глаза. Медленно и не украдкой. Левая нога сама сгибается в колене, прижимается к его боку, а кончики пальцев чертят что-то по плечам. Так медленно, в тишине, тоже классно. Так, без спешки и когда ничего не долбит по ушам. В комнате всё ещё царит мрак, подъездная дверь хлопнула уже раза три, не меньше, за окнами кто-то топает, приминая снег, а мне кажется, что я проваливаюсь. Растворяюсь в ощущении тепла. Мне настолько классно, что я бы замер вот так, если бы мог. Остановился бы насовсем и никогда не открывал глаза. Лишь бы ничего не рушить. Только я, он и ощущение приятной тяжести, вдавливающей в не самый мягкий, но сейчас самый удобный во всей этой вселенной диван. Кажется, что не мне одному. Потому что, приподнявшись на локте, смотрит на меня из-под опущенных тёмных ресниц, смаргивает и осторожно бодает меня своим лбом. Толкает в висок и так и замирает. Не шевелится какое-то время, а после, обмякая, снова стекает вниз, опускаясь сверху всем весом. Накрывает как одеялом, и, несмотря на то что дышать трудно, мне ещё больше нравится. Вытягиваю шею и, уцепившись ногой за его ногу, путаюсь пальцами в его волосах. Возит щекой по моей ключице, царапает её, устраиваясь, в итоге утыкается в шею носом и затихает. Ощущаю только, как размеренно дышит, и, прикусив губу, нахожу свободной рукой его руку и укладываю её поближе к своему лицу. Чтобы потереться щекой и только после закрыть глаза. Провалиться в окутавшее тепло снова и медленно, не как от усталости, отрубиться, чувствуя, как слипаются веки. Думаю о том, что не так с этими сообщениями и почему ему продолжают написывать, если он не отвечает. Игнорит же месяцами. Надо будет спросить как-нибудь. Как-нибудь потом, при случае. Может, если попасть под нужное настроение, то расскажет?