Татушки

      Решение набить татухи пришло в голову спонтанно. Роза, совсем осоловевший от июльской жары, лениво шатался туда сюда по огороду, запрокинув вверх голову и надеясь хотя бы на небе разглядеть что-нибудь потенциально интересное. Все деревенские развлечения как-то быстро закончились (Роза с Шершнягой не успели растянуть их даже на два месяца), и осталось только душное и липкое чувство досадного ничегонеделанья. Яшка, надо сказать, переносил сложившуюся ситуацию нормально: у Шершанского, судя по ощущениям, вообще вся жизнь состояла из попыток избежать активной деятельности. Роза даже иногда не понимал, зачем он с этим киселём возится, но так уж обычно случается с лучшими друзьями на всю жизнь: они совершенно не похожи, как две капли разной воды. А уж в том, что Шершняга его бэст френд форевер (это выражение Роза услышал по телику в одной передаче, которую вёл смешной мужик с шевелюрой, как у Розкиной бабули в молодости, и в очках, похожих на сварочные) Роза ни на минуту не сомневался и Шершень, кажется, тоже. Поэтому идея набить парные татуировки никому не показалась слишком бредовой.       Роза, когда наконец-то сформулировал этот плод своего гениального воображения, резко повернулся на пятках и, заправляя за ухо лезущие в лицо светлые пряди, на ярком солнце выгоревшие до цвета пожухлой пшеницы, наклонился к Яшке, который уже успел задремать, сбившись в комочек у белого от извести яблоневого ствола. — Аллё, рота, блин, подъём нахрен!       Шершняга удивлённо распахнул свои синие глазищи и тут же наткнулся взглядом на Розино лицо. Последний довольно лыбился во все тридцать два (описывать эту улыбку следовало именно так, несмотря на то, что некоторых зубов во рту явно недоставало). — Чё блин, сидишь тут, блин, Спящая Красавица нахрен, — подмигнул Розка, одним движением выдёргивая Яшку вверх, как морковку с грядки. Такого же рыжего и растрёпанного. — Пойдём, блин, я чё придумал!.. Это, блин, идея века, я те кричу, ю ноу?       Шершанский изо всех сил пытался делать вид, что он "ноу", но по его заспанно-одухотворённому выражению лица ясно было совершенно противоположное, поэтому Шершняга сдался и решил честно спросить: — Чё? — Мы татушки зафигачим! — вдохновлённо выпалил Роза и скосил глаза на друга, пытаясь понять, нравится ему идея или нет.       Шершень пока своё мнение не сформулировал: его больше интересовала техническая сторона вопроса. Роза же о ней не задумывался вообще. Он скорее семь раз сделает, чем один раз подумает. Может, поэтому они и были нужны друг другу. — Да к-как мы их сделаем, Р-роз?..       Роза задумчиво почесал затылок, но уже через секунду просиял и глянул на друга, сверкая фонтаном лукавых искр в едва заметно косящих зелёных глазах: — Я придумал нахрен! Я у бабульки на чердаке целый чан черники видел, блин. Она ж тоже как чернила красится, ю ноу.       Шершень подумал и кивнул, принимая, что идея рабочая, однако тут его мозг, постепенно отходящий от ленивого полуденного перекура, подкинул ему новое обстоятельство, о котором следовало позаботиться перед воплощением гениального Розиного плана в жизнь: — Г-говорят, для татушек ещё иголка нужна, — не совсем уверенно добавил он, как бы соображая, не обманывает ли сам себя; но скоро, кажется, вспомнил, что в одном иностранном фильме, который отец недавно привёз из-за границы, он видел, как одному герою набивали татуировки и определенно использовали для этого что-то острое. Яшка успокоился и стал усиленно думать, где бы им достать иглу. Спросить у Розкиной бабушки? Не отдаст, а у неё они в комоде лежат — втихую взять тоже не получится. Шило из папиного гаража взять? Больно толстое, эдак можно себя вообще насквозь проткнуть.       Роза, кажется, был занят теми же самыми мыслями. Он с видом древнегреческого философа пялился в небо, предусмотрительно сощурив один глаз так, что от него осталась одна лишь узенькая щёлочка, из которой будто струился живой и колючий зелёный свет. Наконец лицо его озарилось выражением крайней степени восторга, и Роза, хлопнув в ладоши, затараторил: — Блин, Шершняга, у нас не иголки будут, мы настоящих нахрен пчёл возьмём! Целый, блин, улей божественный, сечёшь? Мы с тобой на чердак залезем, блин, подальше от моей нахрен бабуси, чтобы она нам всю малину нахрен не обломала, а там на окне я вот такéнное гнездо видел или чё оно там, — мальчик раскинул руки в стороны, и Яшка подумал, что перспективы их дальнейшего выживания не слишком радужны, если улей действительно такого размера, как показывает друг. — Т-ты уверен? — на всякий случай спросил Шершанский. — Конечно! Ты ж, блин, братан мой, бэст оф зэ бэст нахрен, я с тобой и в огонь, блин, и в воду, и в трубу, и в барабан нахрен! — не поняв вопроса, воскликнул Роза и дружественно закинул руку Шершняге на плечо, со всей силы прижимая пацана к себе. — О-о, я придумал, блин, слушай! Я шершня набью, тебя то есть, — глупо хихикнул он и ткнул себя в грудь чуть повыше сердца, — вот прям сюда нахрен, я те кричу! Чтобы ты всегда со мной был, слышь, Шершняга? Ты будешь? — Буду, — согласно булькнул Яшка, расплываясь в странной смущённой улыбке, и тут же покрылся красными пятнами до самых ушей. — А я тогда р-розу набью. — Забились, — кивнул Роза и потащил друга на чердак.       Лепили татухи долго и весело, извозившись в давленой чернике по уши. Роза ловил летающих пчёл (которые оказались осами) голыми руками, придавливал к подоконнику, макал в фиолетовую ягодную жижу и подавал Шершняге, чтобы тот пришпандорил бедное насекомое к Розиной светлой коже. На теле оставался слегка размытый сочный отпечаток, и Роза работой в целом был доволен. После себя он принялся за Яшку. С ним было попроще: за сорванным на клумбе цветком не надо было носиться по всему чердаку и ужалить он не грозился, разве что острые шипы иногда кололи пальцы.       Спустя два часа всё было готово. Роза подвёл вытирающего с себя футболкой излишки черники друга к завалявшемуся тут же, в куче хлама, старому пыльному зеркалу и небрежно провёл по глади стекла рукой, оставляя за собой чистую полосу, как будто открывал новый мир. — Во!.. — сказал он, немного благоговея и делая пару шагов назад, чтобы быть на одной линии с Шершнем.       Из прислонённого к сундуку зеркала снизу вверх смотрели две до пояса голые мальчишеские фигурки с тёмно-фиолетовыми пятнами от ягодной жижи на груди. Одна фигурка была повыше и подолговязее, худая, как жердь, растрёпанная, рыжая, со стрижкой "под горшок" и вся в веснушках. Вторая была белокожая и светловолосая, густые нечёсанные пряди, отросшие за лето, беспорядочно струились по шее, едва доставая до плеч. Эта фигурка беспрестанно счастливо улыбалась, олицетворяя собой всё то прекрасное, что только может быть в детстве, и вслед за ней дёргала вверх уголки губ и первая. — Гляди, Шершняга, — почему-то шёпотом сказал Роза, пихая друга локтем в бок, а после показывая поочерёдно на самопальные "татуировки" в виде чуть поплывшего черничного цветка и насекомого, — мы пишем историю.